Неточные совпадения
Николай Левин продолжал
говорить: — Ты знаешь, что капитал давит работника, — работники у нас,
мужики, несут всю тягость труда и поставлены так, что сколько бы они ни трудились, они не могут выйти из своего скотского положения.
Он помнил, как он пред отъездом в Москву сказал раз своему скотнику Николаю, наивному
мужику, с которым он любил
поговорить: «Что, Николай! хочу жениться», и как Николай поспешно отвечал, как о деле, в котором не может быть никакого сомнения: «И давно пора, Константин Дмитрич».
Сергей Иванович
говорил, что он любит и знает народ и часто беседовал с
мужиками, что̀ он умел делать хорошо, не притворяясь и не ломаясь, и из каждой такой беседы выводил общие данные в пользу народа и в доказательство, что знал этот народ.
Для Константина народ был только главный участник в общем труде, и, несмотря на всё уважение и какую-то кровную любовь к
мужику, всосанную им, как он сам
говорил, вероятно с молоком бабы-кормилицы, он, как участник с ним в общем деле, иногда приходивший в восхищенье от силы, кротости, справедливости этих людей, очень часто, когда в общем деле требовались другие качества, приходил в озлобление на народ за его беспечность, неряшливость, пьянство, ложь.
Пройдя еще один ряд, он хотел опять заходить, но Тит остановился и, подойдя к старику, что-то тихо сказал ему. Они оба поглядели на солнце. «О чем это они
говорят и отчего он не заходит ряд?» подумал Левин, не догадываясь, что
мужики не переставая косили уже не менее четырех часов, и им пора завтракать.
«Да, я должен был сказать ему: вы
говорите, что хозяйство наше нейдет потому, что
мужик ненавидит все усовершенствования и что их надо вводить властью; но если бы хозяйство совсем не шло без этих усовершенствований, вы бы были правы; но оно идет, и идет только там, где рабочий действует сообразно с своими привычками, как у старика на половине дороги.
Правда,
мужики этой компании, хотя и условились вести это дело на новых основаниях, называли эту землю не общею, а испольною, и не раз и
мужики этой артели и сам Резунов
говорили Левину: «получили бы денежки за землю, и вам покойнее и нам бы развяза».
Правда, часто, разговаривая с
мужиками и разъясняя им все выгоды предприятия, Левин чувствовал, что
мужики слушают при этом только пение его голоса и знают твердо, что, что бы он ни
говорил, они не дадутся ему в обман. В особенности чувствовал он это, когда
говорил с самым умным из
мужиков, Резуновым, и заметил ту игру в глазах Резунова, которая ясно показывала и насмешку над Левиным и твердую уверенность, что если будет кто обманут, то уж никак не он, Резунов.
— Ну, какое ваше дело! Мало вы разве и так
мужиков наградили! И то
говорят: ваш барин от царя за то милость получит. И чудно: что вам о
мужиках заботиться?
— Я не про то
говорю, — сказал он. — Я
говорю, что я для своей выгоды делаю. Мне выгоднее, если
мужики лучше работают.
— Нет, позволь, — продолжал Левин. — Ты
говоришь, что несправедливо, что я получу пять тысяч, а
мужик пятьдесят рублей: это правда. Это несправедливо, и я чувствую это, но…
Сквозь сон он услыхал смех и веселый говор Весловекого и Степана Аркадьича. Он на мгновенье открыл глаза: луна взошла, и в отворенных воротах, ярко освещенные лунным светом, они стояли разговаривая. Что-то Степан Аркадьич
говорил про свежесть девушки, сравнивая ее с только что вылупленным свежим орешком, и что-то Весловский, смеясь своим заразительным смехом, повторял, вероятно, сказанные ему
мужиком слова: «Ты своей как можно домогайся!» Левин сквозь сон проговорил...
— Как, значит, возьмешь влево, так ты и упрешься, —
говорил мужик, видимо неохотно отпуская проезжающих и желая
поговорить.
И он рассказал, как
мужик украл у мельника муку, и когда мельник сказал ему это, то
мужик подал иск в клевете. Всё это было некстати и глупо, и Левин, в то время как
говорил, сам чувствовал это.
Слова, сказанные
мужиком, произвели в его душе действие электрической искры, вдруг преобразившей и сплотившей в одно целый рой разрозненных, бессильных отдельных мыслей, никогда не перестававших занимать его. Мысли эти незаметно для него самого занимали его и в то время, когда он
говорил об отдаче земли.
— Это слово «народ» так неопределенно, — сказал Левин. — Писаря волостные, учителя и из
мужиков один на тысячу, может быть, знают, о чем идет дело. Остальные же 80 миллионов, как Михайлыч, не только не выражают своей воли, но не имеют ни малейшего понятия, о чем им надо бы выражать свою волю. Какое же мы имеем право
говорить, что это воля народа?
Неточные совпадения
Когда приходил к нему
мужик и, почесавши рукою затылок,
говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», —
говорил он, куря трубку, и ему даже в голову не приходило, что
мужик шел пьянствовать.
«Да он, вишь ты, востроногой!» — стали
говорить мужики и даже почесывать в затылках, потому что от долговременного бабьего управления они все изрядно поизленились.
Толковал и
говорил и с приказчиком, и с
мужиком, и мельником — и что, и как, и каковых урожаев можно ожидать, и на какой лад идет у них запашка, и по сколько хлеба продается, и что выбирают весной и осенью за умол муки, и как зовут каждого
мужика, и кто с кем в родстве, и где купил корову, и чем кормит свинью — словом, все.
«Ступай, ступай себе только с глаз моих, бог с тобой!» —
говорил бедный Тентетников и вослед за тем имел удовольствие видеть, как больная, вышед за ворота, схватывалась с соседкой за какую-нибудь репу и так отламывала ей бока, как не сумеет и здоровый
мужик.
— Слышь,
мужика Кошкарев барин одел,
говорят, как немца: поодаль и не распознаешь, — выступает по-журавлиному, как немец. И на бабе не то чтобы платок, как бывает, пирогом или кокошник на голове, а немецкий капор такой, как немки ходят, знашь, в капорах, — так капор называется, знашь, капор. Немецкий такой капор.