— Вообще, брат, люди — сволочь! Вот ты там с
мужиками говоришь, то да се… я понимаю, очень много неправильного, подлого — верно, брат… Воры всё! А ты думаешь, твоя речь доходит? Ни перчинки! Да. Они — Петр, Осип — жулье! Они мне всё говорят — и как ты про меня выражаешься, и всё… Что, брат?
Неточные совпадения
— Лучше всего на свете люблю я бои, —
говорила она, широко открыв черные, горячие глаза. — Мне все едино, какой бой: петухи ли дерутся, собаки ли,
мужики — мне это все едино!
— Вот все
говорят друг другу: не умеешь жить, —
мужики, матросы, тетка Матрена — сыну; а что надо уметь?
Палубные пассажиры, матросы, все люди
говорили о душе так же много и часто, как о земле, — работе, о хлебе и женщинах. Душа — десятое слово в речах простых людей, слово ходовое, как пятак. Мне не нравится, что слово это так прижилось на скользких языках людей, а когда
мужики матерщинничают, злобно и ласково, поганя душу, — это бьет меня по сердцу.
Помуслив палец,
мужик перевертывает страницу, — там, где он коснулся ее, остается темный снимок с пальца. Приказчик, глядя в темя покупателя злым взглядом,
говорит...
Я видел также, что, хотя новая книга и не по сердцу
мужику, он смотрит на нее с уважением, прикасается к ней осторожно, словно книга способна вылететь птицей из рук его. Это было очень приятно видеть, потому что и для меня книга — чудо, в ней заключена душа написавшего ее; открыв книгу, и я освобождаю эту душу, и она таинственно
говорит со мною.
— Ну, подумай, — укоризненно
говорил он, — как ты будешь жить с
мужиками разными после нас? Плотники, маляры… Эх ты! Это называется — из дьяконов в пономари…
— Скушно, Пешко́в! Скушно. Образованных людей — нет,
поговорить — не с кем. Захочется похвастать — а перед кем? Нет людей. Всё плотники, каменщики,
мужики, жулье…
— Эх, милый человек, жуликом ты родился! —
говорили мужики хозяину.
Книжный
мужик меньше
говорит о боге, о сектах, церкви, — больше о начальстве, о земле, о правде и тяжестях жизни.
Крепкий, белый парень, кудрявый, с ястребиным носом и серыми, умными глазами на круглом лице, Фома был не похож на
мужика, — если бы его хорошо одеть, он сошел бы за купеческого сына из хорошей семьи. Это был человек сумрачный,
говорил мало, деловито. Грамотный, он вел счета подрядчика, составлял сметы, умел заставить товарищей работать успешно, но сам работал неохотно.
Особенно меня поразила история каменщика Ардальона — старшего и лучшего работника в артели Петра. Этот сорокалетний
мужик, чернобородый и веселый, тоже невольно возбуждал вопрос: почему не он — хозяин, а — Петр? Водку он пил редко и почти никогда не напивался допьяна; работу свою знал прекрасно, работал с любовью, кирпичи летали в руках у него, точно красные голуби. Рядом с ним больной и постный Петр казался совершенно лишним человеком в артели; он
говорил о работе...
— Леса — пустое дело, —
говорит Осип, — это имение барское, казенное; у
мужика лесов нет. Города горят — это тоже не великое дело, в городах живут богатые, их жалеть нечего! Ты возьми села, деревни, — сколько деревень за лето сгорит! Может — не меньше сотни, вот это — убыток!
Неточные совпадения
Когда приходил к нему
мужик и, почесавши рукою затылок,
говорил: «Барин, позволь отлучиться на работу, пóдать заработать», — «Ступай», —
говорил он, куря трубку, и ему даже в голову не приходило, что
мужик шел пьянствовать.
«Да он, вишь ты, востроногой!» — стали
говорить мужики и даже почесывать в затылках, потому что от долговременного бабьего управления они все изрядно поизленились.
Толковал и
говорил и с приказчиком, и с
мужиком, и мельником — и что, и как, и каковых урожаев можно ожидать, и на какой лад идет у них запашка, и по сколько хлеба продается, и что выбирают весной и осенью за умол муки, и как зовут каждого
мужика, и кто с кем в родстве, и где купил корову, и чем кормит свинью — словом, все.
«Ступай, ступай себе только с глаз моих, бог с тобой!» —
говорил бедный Тентетников и вослед за тем имел удовольствие видеть, как больная, вышед за ворота, схватывалась с соседкой за какую-нибудь репу и так отламывала ей бока, как не сумеет и здоровый
мужик.
— Слышь,
мужика Кошкарев барин одел,
говорят, как немца: поодаль и не распознаешь, — выступает по-журавлиному, как немец. И на бабе не то чтобы платок, как бывает, пирогом или кокошник на голове, а немецкий капор такой, как немки ходят, знашь, в капорах, — так капор называется, знашь, капор. Немецкий такой капор.