Правда, что легкость и ошибочность
этого представления о своей вере смутно чувствовалась Алексею Александровичу, и он знал, что
когда он, вовсе не думая о том, что его прощение есть действие высшей силы, отдался
этому непосредственному чувству, он испытал больше счастья, чем
когда он, как теперь, каждую минуту думал, что в его душе живет Христос и что, подписывая бумаги, он исполняет Его волю; но для Алексея Александровича было
необходимо так думать, ему было так
необходимо в его унижении иметь ту, хотя бы и выдуманную, высоту, с которой он, презираемый всеми, мог бы презирать других, что он держался, как за спасение, за свое мнимое спасение.
Прежде (
это началось почти с детства и всё росло до полной возмужалости),
когда он старался сделать что-нибудь такое, что сделало бы добро для всех, для человечества, для России, для всей деревни, он замечал, что мысли об
этом были приятны, но сама деятельность всегда бывала нескладная, не было полной уверенности в том, что дело
необходимо нужно, и сама деятельность, казавшаяся сначала столь большою, всё уменьшаясь и уменьшаясь, сходила на-нет; теперь же,
когда он после женитьбы стал более и более ограничиваться жизнью для себя, он, хотя не испытывал более никакой радости при мысли о своей деятельности, чувствовал уверенность, что дело его
необходимо, видел, что оно спорится гораздо лучше, чем прежде, и что оно всё становится больше и больше.