Неточные совпадения
Либеральная партия говорила или, лучше, подразумевала, что религия
есть только узда для варварской
части населения, и действительно, Степан Аркадьич не мог вынести без боли
в ногах даже короткого молебна и не мог понять, к чему все эти страшные и высокопарные слова о том свете, когда и на этом жить
было бы очень весело.
Появление Левина
в начале зимы, его
частые посещения и явная любовь к Кити
были поводом к первым серьезным разговорам между родителями Кити о ее будущности и к спорам между князем и княгинею.
— Вот отлично! Общий! — вскрикнул Левин и побежал с Лаской
в чащу отыскивать вальдшнепа. «Ах да, о чем это неприятно
было? — вспоминал он. — Да, больна Кити… Что ж делать, очень жаль», думал он.
Вронский любил его и зa его необычайную физическую силу, которую он большею
частью выказывал тем, что мог
пить как бочка, не спать и
быть всё таким же, и за большую нравственную силу, которую он выказывал
в отношениях к начальникам и товарищам, вызывая к себе страх и уважение, и
в игре, которую он вел на десятки тысяч и всегда, несмотря на выпитое вино, так тонко и твердо, что считался первым игроком
в Английском Клубе.
Но любить или не любить народ, как что-то особенное, он не мог, потому что не только жил с народом, не только все его интересы
были связаны с народом, но он считал и самого себя
частью народа, не видел
в себе и народе никаких особенных качеств и недостатков и не мог противопоставлять себя народу.
Но
в глубине своей души, чем старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем
чаще и
чаще ему приходило
в голову, что эта способность деятельности для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может
быть и не
есть качество, а, напротив, недостаток чего-то — не недостаток добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток силы жизни, того, что называют сердцем, того стремления, которое заставляет человека из всех бесчисленных представляющихся путей жизни выбрать один и желать этого одного.
Обливавший его пот прохлаждал его, а солнце, жегшее спину, голову и засученную по локоть руку, придавало крепость и упорство
в работе; и
чаще и
чаще приходили те минуты бессознательного состояния, когда можно
было не думать о том, что делаешь.
Теперь,
в уединении деревни, она
чаще и
чаще стала сознавать эти радости. Часто, глядя на них, она делала всевозможные усилия, чтоб убедить себя, что она заблуждается, что она, как мать, пристрастна к своим детям; всё-таки она не могла не говорить себе, что у нее прелестные дети, все шестеро, все
в равных родах, но такие, какие редко бывают, — и
была счастлива ими и гордилась ими.
— Положим, какой-то неразумный ridicule [смешное] падает на этих людей, но я никогда не видел
в этом ничего, кроме несчастия, и всегда сочувствовал ему», сказал себе Алексей Александрович, хотя это и
было неправда, и он никогда не сочувствовал несчастиям этого рода, а тем выше ценил себя, чем
чаще были примеры жен, изменяющих своим мужьям.
Стремительность же вперед
была такова, что при каждом движении обозначались из-под платья формы колен и верхней
части ноги, и невольно представлялся вопрос о том, где сзади,
в этой подстроенной колеблющейся горе, действительно кончается ее настоящее, маленькое и стройное, столь обнаженное сверху и столь спрятанное сзади и внизу тело.
— Ну,
в этом вы, по крайней мере, сходитесь со Спенсером, которого вы так не любите; он говорит тоже, что образование может
быть следствием бо́льшего благосостояния и удобства жизни,
частых омовений, как он говорит, но не умения читать и считать…
Когда он,
в тот же вечер, как приехал домой, сообщил приказчику свои планы, приказчик с видимым удовольствием согласился с тою
частью речи, которая показывала, что всё делаемое до сих пор
было вздор и невыгодно.
Приказчик, ездивший к купцу, приехал и привез
часть денег за пшеницу. Условие с дворником
было сделано, и по дороге приказчик узнал, что хлеб везде застоял
в поле, так что неубранные свои 160 копен
было ничто
в сравнении с тем, что
было у других.
Эти припадки ревности,
в последнее время всё
чаще и
чаще находившие на нее, ужасали его и, как он ни старался скрывать это, охлаждали его к ней, несмотря на то, что он знал, что причина ревности
была любовь к нему.
Вот
выпить и
в Château des fleurs — это по моей
части».
— Мой главный грех
есть сомнение. Я во всем сомневаюсь и большею
частью нахожусь
в сомнении.
Вронский
в эти три месяца, которые он провел с Анной за границей, сходясь с новыми людьми, всегда задавал себе вопрос о том, как это новое лицо посмотрит на его отношения к Анне, и большею
частью встречал
в мужчинах какое должно понимание. Но если б его спросили и спросили тех, которые понимали «как должно»,
в чем состояло это понимание, и он и они
были бы
в большом затруднении.
— Да, я пишу вторую
часть Двух Начал, — сказал Голенищев, вспыхнув от удовольствия при этом вопросе, — то
есть, чтобы
быть точным, я не пишу еще, но подготовляю, собираю материалы. Она
будет гораздо обширнее и захватит почти все вопросы. У нас,
в России, не хотят понять, что мы наследники Византии, — начал он длинное, горячее объяснение.
Когда Левин вошел наверх, жена его сидела у нового серебряного самовара за новым чайным прибором и, посадив у маленького столика старую Агафью Михайловну с налитою ей чашкой чая, читала письмо Долли, с которою они
были в постоянной и
частой переписке.
Анна между тем, вернувшись
в свой кабинет, взяла рюмку и накапала
в нее несколько капель лекарства,
в котором важную
часть составлял морфин, и,
выпив и посидев несколько времени неподвижно, с успокоенным и веселым духом пошла
в спальню.
Тревожить эти чувства ей
было больно; но она всё-таки знала, что это
была самая лучшая
часть ее души и что эта
часть ее души быстро зарастала
в той жизни, которую она вела.
Вронский и Анна всё
в тех же условиях, всё так же не принимая никаких мер для развода, прожили всё лето и
часть осени
в деревне.
Было между ними решено, что они никуда не поедут; но оба чувствовали, чем долее они жили одни,
в особенности осенью и без гостей, что они не выдержат этой жизни и что придется изменить ее.
В октябре месяце
были дворянские выборы
в Кашинской губернии, где
были имения Вронского, Свияжского, Кознышева, Облонского и маленькая
часть Левина.
Старые
были большею
частью или
в дворянских старых застегнутых мундирах, со шпагами и шляпами, или
в своих особенных, флотских, кавалерийских, пехотных, выслуженных мундирах.
Она теперь ясно сознавала зарождение
в себе нового чувства любви к будущему, отчасти для нее уже настоящему ребенку и с наслаждением прислушивалась к этому чувству. Он теперь уже не
был вполне
частью ее, а иногда жил и своею независимою от нее жизнью. Часто ей бывало больно от этого, но вместе с тем хотелось смеяться от странной новой радости.
Хотя он и должен
был признать, что
в восточной, самой большой
части России рента еще нуль, что заработная плата выражается для девяти десятых восьмидесятимиллионного русского населения только пропитанием самих себя и что капитал еще не существует иначе, как
в виде самых первобытных орудий, но он только с этой точки зрения рассматривал всякого рабочего, хотя во многом и не соглашался с экономистами и имел свою новую теорию о заработной плате, которую он и изложил Левину.
Она лежала
в постели с открытыми глазами, глядя при свете одной догоравшей свечи на лепной карниз потолка и на захватывающую
часть его тень от ширмы, и живо представляла себе, что̀ он
будет чувствовать, когда ее уже не
будет и она
будет для него только одно воспоминание.
Некоторые отделы этой книги и введение
были печатаемы
в повременных изданиях, и другие
части были читаны Сергеем Ивановичем людям своего круга, так что мысли этого сочинения не могли
быть уже совершенной новостью для публики; но всё-таки Сергей Иванович ожидал, что книга его появлением своим должна
будет произвести серьезное впечатление на общество и если не переворот
в науке, то во всяком случае сильное волнение
в ученом мире.
Сергей Иванович
был умен, образован, здоров, деятелен и не знал, куда употребить всю свою деятельность. Разговоры
в гостиных, съездах, собраниях, комитетах, везде, где можно
было говорить, занимали
часть его времени; но он, давнишний городской житель, не позволял себе уходить всему
в разговоры, как это делал его неопытный брат, когда бывал
в Москве; оставалось еще много досуга и умственных сил.
Долли
была в отчаяньи, ненавидела мужа, презирала, жалела, решалась развестись, отказать, но кончила тем, что согласилась продать
часть своего имения.