Неточные совпадения
Еще не было двух часов, когда
большие стеклянные двери залы присутствия вдруг отворились, и кто-то вошел.
Все члены из-под портрета и из-за зерцала, обрадовавшись развлечению, оглянулись на дверь; но сторож, стоявший у двери, тотчас же изгнал вошедшего и затворил за ним стеклянную дверь.
Левин нахмурился, холодно пожал руку и тотчас же обратился к Облонскому. Хотя он имел
большое уважение к своему, известному
всей России, одноутробному брату писателю, однако он терпеть не мог, когда к нему обращались не как к Константину Левину, а как к брату знаменитого Кознышева.
— Нет, я уже не земский деятель. Я со
всеми разбранился и не езжу
больше на собрания, — сказал он, обращаясь к Облонскому.
И чем
больше он старался себя успокоить, тем
всё хуже захватывало ему дыхание.
Княжне Кити Щербацкой было восьмнадцать лет. Она выезжала первую зиму. Успехи ее в свете были
больше, чем обеих ее старших сестер, и
больше, чем даже ожидала княгиня. Мало того, что юноши, танцующие на московских балах, почти
все были влюблены в Кити, уже в первую зиму представились две серьезные партии: Левин и, тотчас же после его отъезда, граф Вронский.
Несмотря на то, что он ничего не сказал ей такого, чего не мог бы сказать при
всех, он чувствовал, что она
всё более и более становилась в зависимость от него, и чем
больше он это чувствовал, тем ему было приятнее, и его чувство к ней становилось нежнее.
—
Всё кончено, и
больше ничего, — сказала Долли. — И хуже
всего то, ты пойми, что я не могу его бросить; дети, я связана. А с ним жить я не могу, мне мука видеть его.
Несмотря на то, что туалет, прическа и
все приготовления к балу стоили Кити
больших трудов и соображений, она теперь, в своем сложном тюлевом платье на розовом чехле, вступала на бал так свободно и просто, как будто
все эти розетки, кружева,
все подробности туалета не стоили ей и ее домашним ни минуты внимания, как будто она родилась в этом тюле, кружевах, с этою высокою прической, с розой и двумя листками наверху ее.
—
Все или один?» И, не помогая мучившемуся юноше, с которым она танцовала, в разговоре, нить которого он упустил и не мог поднять, и наружно подчиняясь весело-громким повелительным крикам Корсунского, то бросающего
всех в grand rond, [
большой круг,] то в chaîne, [цепь,] она наблюдала, и сердце ее сжималось
больше и
больше.
Кити любовалась ею еще более, чем прежде, и
всё больше и
больше страдала. Кити чувствовала себя раздавленною, и лицо ее выражало это. Когда Вронский увидал ее, столкнувшись с ней в мазурке, он не вдруг узнал ее — так она изменилась.
— Нет, я и так в Москве танцовала
больше на вашем одном бале, чем
всю зиму в Петербурге, — сказала Анна, оглядываясь на подле нее стоявшего Вронского. — Надо отдохнуть перед дорогой.
Он вглядывался в его болезненное чахоточное лицо, и
всё больше и
больше ему жалко было его, и он не мог заставить себя слушать то, что брат рассказывал ему про артель.
Один этот вопрос ввел Левина во
все подробности хозяйства, которое было
большое и сложное, и он прямо из коровника пошел в контору и, поговорив с приказчиком и с Семеном рядчиком, вернулся домой и прямо прошел наверх в гостиную.
Дом был
большой, старинный, и Левин, хотя жил один, но топил и занимал
весь дом. Он знал, что это было глупо, знал, что это даже нехорошо и противно его теперешним новым планам, но дом этот был целый мир для Левина. Это был мир, в котором жили и умерли его отец и мать. Они жили тою жизнью, которая для Левина казалась идеалом всякого совершенства и которую он мечтал возобновить с своею женой, с своею семьей.
— Я так бы желала, чтобы вы
все меня любили, как я вас люблю; а теперь я еще
больше полюбила вас, — сказала она со слезами на глазах. — Ах, как я нынче глупа!
Она чувствовала,что глаза ее раскрываются
больше и
больше, что пальцы на руках и ногах нервно движутся, что внутри что-то давит дыханье и что
все образы и звуки в этом колеблющемся полумраке с необычайною яркостью поражают ее.
Вагоны, столбы, люди,
всё, что было видно, — было занесено с одной стороны снегом и заносилось
всё больше и
больше.
Знаменитая певица пела второй раз, и
весь большой свет был в театре. Увидав из своего кресла в первом ряду кузину, Вронский, не дождавшись антракта, вошел к ней в ложу.
— Ах, эти мне сельские хозяева! — шутливо сказал Степан Аркадьич. — Этот ваш тон презрения к нашему брату городским!… А как дело сделать, так мы лучше всегда сделаем. Поверь, что я
всё расчел, — сказал он, — и лес очень выгодно продан, так что я боюсь, как бы тот не отказался даже. Ведь это не обидной лес, — сказал Степан Аркадьич, желая словом обидной совсем убедить Левина в несправедливости его сомнений, — а дровяной
больше. И станет не
больше тридцати сажен на десятину, а он дал мне по двести рублей.
Вронский любил его и зa его необычайную физическую силу, которую он
большею частью выказывал тем, что мог пить как бочка, не спать и быть
всё таким же, и за
большую нравственную силу, которую он выказывал в отношениях к начальникам и товарищам, вызывая к себе страх и уважение, и в игре, которую он вел на десятки тысяч и всегда, несмотря на выпитое вино, так тонко и твердо, что считался первым игроком в Английском Клубе.
Присутствие этого ребенка вызывало во Вронском и в Анне чувство, подобное чувству мореплавателя, видящего по компасу, что направление, по которому он быстро движется, далеко расходится с надлежащим, но что остановить движение не в его силах, что каждая минута удаляет его
больше и
больше от должного направления и что признаться себе в отступлении —
всё равно, что признаться в погибели.
«Да, я не прощу ему, если он не поймет
всего значения этого. Лучше не говорить, зачем испытывать?» думала она,
всё так же глядя на него и чувствуя, что рука ее с листком
всё больше и
больше трясется.
И кучки и одинокие пешеходы стали перебегать с места на место, чтобы лучше видеть. В первую же минуту собранная кучка всадников растянулась, и видно было, как они по два, по три и один за другим близятся к реке. Для зрителей казалось, что они
все поскакали вместе; но для ездоков были секунды разницы, имевшие для них
большое значение.
Когда после того, как Махотин и Вронский перескочили
большой барьер, следующий офицер упал тут же на голову и разбился замертво и шорох ужаса пронесся по
всей публике, Алексей Александрович видел, что Анна даже не заметила этого и с трудом поняла, о чем заговорили вокруг.
Но он
всё чаще и чаще, и с
большим упорством вглядывался в нее.
Скачки были несчастливы, и из семнадцати человек попадало и разбилось
больше половины. К концу скачек
все были в волнении, которое еще более увеличилось тем, что Государь был недоволен.
Сработано было чрезвычайно много на сорок два человека.
Весь большой луг, который кашивали два дня при барщине в тридцать кос, был уже скошен. Нескошенными оставались углы с короткими рядами. Но Левину хотелось как можно
больше скосить в этот день, и досадно было на солнце, которое так скоро спускалось. Он не чувствовал никакой усталости; ему только хотелось еще и еще поскорее и как можно
больше сработать.
Махая
всё так же косой, он маленьким, твердым шажком своих обутых в
большие лапти ног влезал медленно на кручь и, хоть и трясся
всем телом и отвисшими ниже рубахи портками, не пропускал на пути ни одной травинки, ни одного гриба и так же шутил с мужиками и Левиным.
Перебирать
все эти пухленькие ножки, натягивая на них чулочки, брать в руки и окунать эти голенькие тельца и слышать то радостные, то испуганные визги; видеть эти задыхающиеся, с открытыми, испуганными и веселыми глазами, лица, этих брызгающихся своих херувимчиков, было для нее
большое наслаждение.
Ей казалось
всё это гораздо проще: что надо только, как объясняла Матрена Филимоновна, давать Пеструхе и Белопахой
больше корму и пойла, и чтобы повар не уносил помои из кухни для прачкиной коровы.
— Как вы смешны, — сказала Дарья Александровна с грустною усмешкой, несмотря на волненье Левина. — Да, я теперь
всё больше и
больше понимаю, — продолжала она задумчиво. — Так вы не приедете к нам, когда Кити будет?
Она не выглянула
больше. Звук рессор перестал быть слышен, чуть слышны стали бубенчики. Лай собак показал, что карета проехала и деревню, — и остались вокруг пустые поля, деревня впереди и он сам, одинокий и чужой
всему, одиноко идущий по заброшенной
большой дороге.
После страшной боли и ощущения чего-то огромного,
больше самой головы, вытягиваемого из челюсти, больной вдруг, не веря еще своему счастию, чувствует, что не существует более того, что так долго отравляло его жизнь, приковывало к себе
всё внимание, и что он опять может жить, думать и интересоваться не одним своим зубом.
— Эта игра словами, это скрывание тайны, как и для
всех женщин, имело
большую прелесть для Анны.
— Ты сказал, чтобы
всё было, как было. Я понимаю, что это значит. Но послушай: мы ровесники, может быть, ты
больше числом знал женщин, чем я. — Улыбка и жесты Серпуховского говорили, что Вронский не должен бояться, что он нежно и осторожно дотронется до больного места. — Но я женат, и поверь, что, узнав одну свою жену (как кто-то писал), которую ты любишь, ты лучше узнаешь
всех женщин, чем если бы ты знал их тысячи.
Что же касалось до предложения, сделанного Левиным, — принять участие, как пайщику, вместе с работниками во
всем хозяйственном предприятии, — то приказчик на это выразил только
большое уныние и никакого определенного мнения, а тотчас заговорил о необходимости на завтра свезти остальные снопы ржи и послать двоить, так что Левин почувствовал, что теперь не до этого.
— Вот, я приехал к тебе, — сказал Николай глухим голосом, ни на секунду не спуская глаз с лица брата. — Я давно хотел, да
всё нездоровилось. Теперь же я очень поправился, — говорил он, обтирая свою бороду
большими худыми ладонями.
Эти два человека были так родны и близки друг другу, что малейшее движение, тон голоса говорил для обоих
больше, чем
всё, что можно сказать словами.
Вронскому, бывшему при нем как бы главным церемониймейстером,
большого труда стоило распределять
все предлагаемые принцу различными лицами русские удовольствия. Были и рысаки, и блины, и медвежьи охоты, и тройки, и Цыгане, и кутежи с русским битьем посуды. И принц с чрезвычайною легкостью усвоил себе русский дух, бил подносы с посудой, сажал на колени Цыганку и, казалось, спрашивал: что же еще, или только в этом и состоит
весь русский дух?
― Это не будет так, как мы думаем. Я не хотела тебе говорить этого, но ты заставил меня. Скоро, скоро
всё развяжется, и мы
все,
все успокоимся и не будем
больше мучаться.
С тех пор, как Алексей Александрович выехал из дома с намерением не возвращаться в семью, и с тех пор, как он был у адвоката и сказал хоть одному человеку о своем намерении, с тех пор особенно, как он перевел это дело жизни в дело бумажное, он
всё больше и
больше привыкал к своему намерению и видел теперь ясно возможность его исполнения.
— Поэтому для обрусения инородцев есть одно средство — выводить как можно
больше детей. Вот мы с братом хуже
всех действуем. А вы, господа женатые люди, в особенности вы, Степан Аркадьич, действуете вполне патриотически; у вас сколько? — обратился он, ласково улыбаясь хозяину и подставляя ему крошечную рюмочку.
— Мы с ним
большие друзья. Я очень хорошо знаю его. Прошлую зиму, вскоре после того… как вы у нас были, — сказала она с виноватою и вместе доверчивою улыбкой, у Долли дети
все были в скарлатине, и он зашел к ней как-то. И можете себе представить, — говорила она шопотом. — ему так жалко стало ее, что он остался и стал помогать ей ходить за детьми. Да; и три недели прожил у них в доме и как нянька ходил за детьми.
Всю дорогу он не думал
больше о том, что ему делать.
Она решила, что малую часть приданого она приготовит
всю теперь,
большое же вышлет после, и очень сердилась на Левина за то, что он никак не мог серьезно ответить ей, согласен ли он на это или нет.
— Мой главный грех есть сомнение. Я во
всем сомневаюсь и
большею частью нахожусь в сомнении.
После обычных вопросов о желании их вступить в брак, и не обещались ли они другим, и их странно для них самих звучавших ответов началась новая служба. Кити слушала слова молитвы, желая понять их смысл, но не могла. Чувство торжества и светлой радости по мере совершения обряда
всё больше и
больше переполняло ее душу и лишало ее возможности внимания.
Все черты его характера, который она узнавала
больше и
больше, были для нее невыразимо милы.
Он как бы снимал с нее те покровы, из-за которых она не
вся была видна; каждая новая черта только
больше выказывала
всю фигуру во
всей ее энергической силе, такою, какою она явилась ему вдруг от произведенного стеарином пятна.
Несмотря на то, что его художественное чувство не переставая работало, собирая себе материал, несмотря на то, что он чувствовал
всё большее и
большее волнение оттого, что приближалась минута суждений о его работе, он быстро и тонко из незаметных признаков составлял себе понятие об этих трех лицах.