Неточные совпадения
—
Это самое питательное
дело!.. — сказал Михеич, возвращаясь
с довольным видом к князю. — Оно,
с одной стороны, и безобидно, а
с другой — и памятно для них будет!
Виновата ли была Елена Дмитриевна, что образ
этого витязя преследовал ее везде, и дома, и в церкви, и
днем, и ночью, и
с упреком говорил ей: «Елена! Ты не сдержала своего слова, ты не дождалась моего возврата, ты обманула меня!..»
— Не вдруг, девушки! Мне
с самого утра грустно. Как начали к заутрене звонить да увидела я из светлицы, как народ божий весело спешит в церковь, так, девушки, мне стало тяжело… и теперь еще сердце надрывается… а тут еще
день выпал такой светлый, такой солнечный, да еще все
эти уборы, что вы на меня надели… скиньте
с меня запястья, девушки, скиньте кокошник, заплетите мне косу по-вашему, по-девичьи!
Очаровательный вид
этот разогнал на время черные мысли, которые не оставляли Серебряного во всю дорогу. Но вскоре неприятное зрелище напомнило князю его положение. Они проехали мимо нескольких виселиц, стоявших одна подле другой. Тут же были срубы
с плахами и готовыми топорами. Срубы и виселицы, скрашенные черною краской, были выстроены крепко и прочно, не на
день, не на год, а на многие лета.
— Ну, батюшка, Никита Романыч, — сказал Михеич, обтирая полою кафтана медвежью кровь
с князя, — набрался ж я страху! Уж я, батюшка, кричал медведю: гу! гу! чтобы бросил он тебя да на меня бы навалился, как
этот молодец, дай бог ему здоровья, череп ему раскроил. А ведь все
это затеял вон тот голобородый
с маслеными глазами, что
с крыльца смотрит, тетка его подкурятина! Да куда мы заехали, — прибавил Михеич шепотом, — виданное ли
это дело, чтобы среди царского двора медведей
с цепей спускали?
Этот день был исключением в Александровой слободе. Царь, готовясь ехать в Суздаль на богомолье, объявил заране, что будет обедать вместе
с братией, и приказал звать к столу, кроме трехсот опричников, составлявших его всегдашнее общество, еще четыреста, так что всех званых было семьсот человек.
— Афанасий, — продолжал царь, — я
этими днями еду молиться в Суздаль, а ты ступай на Москву к боярину Дружине Морозову, спроси его о здоровье, скажи, что я-де прислал тебя снять
с него мою опалу… Да возьми, — прибавил он значительно, — возьми
с собой, для почету, поболе опричников!
— Государь, — сказал он, — я не запираюсь в своем
деле. Я напал на
этого человека, велел его
с товарищи бить плетьми, затем велел бить…
Елена в
этот день сказалась больною и не вышла из светлицы. Морозов ни в чем не изменил своего обращения
с Никитой Романовичем. Но, поздравляя его
с счастливым возвратом и потчуя прилежно дорогого гостя, он не переставал вникать в выражение его лица и старался уловить на нем признаки предательства. Серебряный был задумчив, но прост и откровенен по-прежнему; Морозов не узнал ничего.
Ужели чаял
этот молокосос, что гнусное его
дело сойдет ему
с рук?
— А,
это ты, товарищ! — сказал он, — добро пожаловать! Ну, что его княжеская милость, как здравствует
с того
дня, как мы вместе Малютиных опричников щелкали? Досталось им от нас на Поганой Луже! Жаль только, что Малюта Лукьяныч ускользнул да что
этот увалень, Митька, Хомяка упустил. Несдобровать бы им у меня в руках! Что, я чай, батюшка-царь куда как обрадовался, как царевича-то увидал! Я чай, не нашел, чем пожаловать князь Никиту Романыча!
Не знал он наверно, сколько прошло
дней с тех пор, как его схватили, ибо свет ниоткуда не проникал в подземелье; но время от времени доходил до слуха его отдаленный благовест, и, соображаясь
с этим глухим и слабым звоном, он рассчитал, что сидит в тюрьме более трех
дней.
— Так
это вы, — сказал, смеясь, сокольник, — те слепые, что
с царем говорили! Бояре еще и теперь вам смеются. Ну, ребята, мы
днем потешали батюшку-государя, а вам придется ночью тешить его царскую милость. Сказывают, хочет государь ваших сказок послушать!
— Тише, князь,
это я! — произнес Перстень, усмехаясь. — Вот так точно подполз я и к татарам; все высмотрел, теперь знаю их стан не хуже своего куреня. Коли дозволишь, князь, я возьму десяток молодцов, пугну табун да переполошу татарву; а ты тем часом, коли рассудишь, ударь на них
с двух сторон, да
с добрым криком; так будь я татарин, коли мы их половины не перережем!
Это я так говорю, только для почину; ночное
дело мастера боится; а взойдет солнышко, так уж тебе указывать, князь, а нам только слушаться!
— Мне-то как не знать его, бог
с ним! Много грехов отпустится ему за нынешний
день. Да ведь и ты знаешь его, Никита Романыч.
Это Федька Басманов.
Странно сделалось Серебряному в присутствии Басманова. Храбрость
этого человека и полувысказанное сожаление о своей постыдной жизни располагали к нему Никиту Романовича. Он даже готов был подумать, что Басманов в самом
деле перед
этим шутил или
с досады клепал на себя, но последнее предложение его, сделанное, очевидно, не в шутку, возбудило в Серебряном прежнее отвращение.
— Боярин Дружина! — сказал торжественно Иоанн, вставая
с своего места, — ты божьим судом очистился предо мною. Господь бог, чрез одоление врага твоего, показал твою правду, и я не оставлю тебя моею милостью. Не уезжай из Слободы до моего приказа. Но
это, — продолжал мрачно Иоанн, — только половина
дела. Еще самый суд впереди. Привести сюда Вяземского!
— Да, — продолжал спокойно Иоанн, — боярин подлинно стар, но разум его молод не по летам. Больно он любит шутить. Я тоже люблю шутить и в свободное от
дела и молитвы время я не прочь от веселья. Но
с того
дня, как умер шут мой Ногтев, некому потешать меня. Дружине, я вижу,
это ремесло по сердцу; я же обещал не оставить его моею милостию, а потому жалую его моим первым шутом. Подать сюда кафтан Ногтева и надеть на боярина!
Много и других лиц было замешано в
это дело. Схваченные по приказанию царя и жестоко истязуемые, кто в Москве, кто в Слободе, они, в свою очередь, называли много имен, и число пытаемых росло
с каждым
днем и выросло наконец до трехсот человек.
Бориса Годунова в
этот день не было между приехавшими
с Иоанном. Он еще накануне вызвался провожать из Москвы литовских послов.
Серебряный был опальник государев, осужденный на смерть. Он ушел из тюрьмы, и всякое сношение
с ним могло стоить головы Борису Федоровичу. Но отказать князю в гостеприимстве или выдать его царю было бы
делом недостойным, на которое Годунов не мог решиться, не потеряв народного доверия, коим он более всего дорожил. В то же время он вспомнил, что царь находится теперь в милостивом расположении духа, и в один миг сообразил, как действовать в
этом случае.
— В Медведевке? — сказал Иоанн и усмехнулся. —
Это, должно быть, когда ты Хомяка и
с объездом его шелепугами отшлепал? Я
это дело помню. Я отпустил тебе
эту первую вину, а был ты, по уговору нашему, посажен за новую вину, когда ты вдругорядь на моих людей у Морозова напал. Что скажешь на
это?
— Я
дело другое, князь. Я знаю, что делаю. Я царю не перечу; он меня сам не захочет вписать; так уж я поставил себя. А ты, когда поступил бы на место Вяземского да сделался бы оружничим царским, то был бы в приближении у Ивана Васильевича, ты бы
этим всей земле послужил. Мы бы
с тобой стали идти заодно и опричнину, пожалуй, подсекли бы!
Одно
это сознание давало Серебряному возможность переносить жизнь, и он, проходя все обстоятельства своего прощания
с Еленой, повторяя себе каждое ее слово, находил грустную отраду в мысли, что в самом
деле было бы совестно радоваться в теперешнее время и что он не отчуждает себя от братий, но несет вместе
с ними свою долю общего бедствия.
Слова Годунова также пришли ему на память, и он горько усмехнулся, вспомнив,
с какою уверенностью Годунов говорил о своем знании человеческого сердца. «Видно, — подумал он, — не все умеет угадывать Борис Федорыч! Государственное
дело и сердце Ивана Васильевича ему ведомы; он знает наперед, что скажет Малюта, что сделает тот или другой опричник; но как чувствуют те, которые не ищут своих выгод,
это для него потемки!»
Здесь можно бы кончить
эту грустную повесть, но остается сказать, что было
с другими лицами, которые, быть может,
разделяли с Серебряным участие читателя. О самом Никите Романовиче услышим мы еще раз в конце нашего рассказа; но для
этого надобно откинуть семнадцать тяжелых лет и перенестись в Москву в славный год завоевания Сибири.
Царевич Иоанн, хотя
разделял с отцом его злодейства, но почувствовал
этот раз унижение государства и попросился у царя
с войском против Батория. Иоанн увидел в
этом замысел свергнуть его
с престола, и царевич, спасенный когда-то Серебряным на Поганой Луже, не избежал теперь лютой смерти. В припадке бешенства отец убил его ударом острого посоха. Рассказывают, что Годунов, бросившийся между них, был жестоко изранен царем и сохранил жизнь только благодаря врачебному искусству пермского гостя Строгонова.
В
этот день Кольцо вместе
с Строгоновыми обедал у Бориса Федоровича за многолюдным столом.