Неточные совпадения
—
Есть еще адамова голова, коло болот растет, разрешает роды и подарки приносит.
Есть голубец болотный; коли хочешь
идти на медведя,
выпей взвару голубца, и никакой медведь тебя не тронет.
Есть ревенка-трава; когда станешь из земли выдергивать, она стонет и ревет, словно человек, а наденешь на себя, никогда в воде не утонешь.
—
Пойдем, князь,
пойдем,
будет с тебя!
Словом, дом выстроен
был на
славу.
Правда, не молод
был боярин; но господь благословил его и здоровьем, и дородством, и
славою ратною, и волею твердою, и деревнями, и селами, и широкими угодьями за Москвой-рекой, и кладовыми, полными золота, парчи и мехов дорогих.
Православные покоились в своих опочивальнях, и не
было никого, кто бы гневил бога, гуляя по улицам, ибо бог и человеку, и всякой твари велел покоиться в полуденную пору; а грешно
идти против воли божией, разве уж принудит неотложное дело.
Продолжая ехать далее, князь и Михеич встретили еще много опричников. Иные
были уже пьяны, другие только
шли в кабак. Все смотрели нагло и дерзко, а некоторые даже делали вслух такие грубые замечания насчет всадников, что легко можно
было видеть, сколь они привыкли к безнаказанности.
Все это шумело,
пело, ругалось. Лошади, люди, медведи — ржали, кричали, ревели. Дорога
шла густым лесом. Несмотря на ее многолюдность, случалось иногда, что вооруженные разбойники нападали на купцов и обирали их дочиста.
— Помилуй нас господи! Не в деда он
пошел, а в батюшку, и не по младости исполнено его сердце свирепства; не
будет нам утехи от его царствованья!
Вот встал Иван Васильевич, да и говорит: «Подайте мне мой лук, и я не хуже татарина попаду!» А татарин-то обрадовался: «Попади, бачка-царь! — говорит, — моя
пошла тысяча лошадей табун, а твоя что
пошла?» — то
есть, по-нашему, во что ставишь заклад свой?
«Ну, говорит, не
быть же боле тебе, неучу, при моем саадаке, а из чужого лука стрелять не стану!» С этого дня
пошел Борис в гору, да посмотри, князь, куда уйдет еще!
— Я сравняю тебя с начальными людьми.
Будет тебе
идти корм и всякий обиход противу начальных людей. Да у тебя, я вижу, что-то на языке мотается, говори без зазору, проси чего хочешь! — Государь! не заслужил я твоей великой милости, недостоин одежи богатой,
есть постарше меня. Об одном прошу, государь.
Пошли меня воевать с Литвой,
пошли в Ливонскую землю. Или, государь, на Рязань
пошли, татар колотить!
Изо всех слуг Малютиных самый удалый и расторопный
был стремянный его Матвей Хомяк. Он никогда не уклонялся от опасности, любил буйство и наездничество и уступал в зверстве лишь своему господину. Нужно ли
было поджечь деревню или подкинуть грамоту, по которой после казнили боярина, требовалось ли увести жену чью-нибудь, всегда
посылали Хомяка. И Хомяк поджигал деревни, подкидывал грамоты и вместо одной жены привозил их несколько.
— Да как убили опричники матушку да батюшку, сестер да братьев, скучно стало одному на свете; думаю себе:
пойду к добрым людям; они меня накормят,
напоят,
будут мне братьями да отцами! Встретил в кружале вот этого молодца, догадался, что он ваш, да и попросил взять с собою.
— Ребята! — сказал, подбегая к ним, один молодец, — атаман опять начал рассказывать про свое житье на Волге. Все бросили и песни
петь, и сказки слушать, сидят вокруг атамана.
Пойдем поскорее, а то места не найдем!
— Нет, не один.
Есть у него шайка добрая,
есть и верные есаулики. Только разгневался на них царь православный.
Послал на Волгу дружину свою разбить их, голубчиков, а одному есаулику, Ивану Кольцу, головушку велел отсечь да к Москве привезти.
— Государь, — сказал он, соскакивая с коня, — вот твоя дорога, вон и Слобода видна. Не пристало нам доле с твоею царскою милостью оставаться. К тому ж там пыль по дороге встает; должно
быть,
идут ратные люди. Прости, государь, не взыщи; поневоле бог свел!
Отдав это приказание и проводив в сени гостей, Морозов отправился через двор в домовую церковь; перед ним
шли знакомцы и держальники, а за ним многочисленные холопи. В доме остался лишь дворецкий да сколько нужно
было людей для прислуги опричникам.
—
Выпей, боярыня! — сказал он, — теперь некого тебе бояться! Они ищут постоялого двора! Найдут ли, не найдут ли, а уж сюда не вернутся; не по такой дороге я их
послал, хе-хе! Да что ты, боярыня, винца не отведаешь? А впрочем, и не отведывай! Это вино дрянь! Плюнь на него; я тебе другого принесу!
— Ну,
слава ти, господи, — сказал он, когда между деревьями стал виднеться поросший мхом сруб с вертящимся колесом, — насилу-то догнал; а то ведь чуть
было не уморился: то впереди шум, то за самою спиной, ничего не разберешь!
«Вишь, тетка его подкурятина! — подумал Михеич, — куда вздумал
посылать! Верст пять
будет избушка, в ней жди до ночи, а там черт знает кто придет, больше скажет.
Послал бы я тебя самого туда, хрен этакий! Кабы не боярин, уж я бы дал тебе! Вишь, какой, в самом деле! Тьфу! Ну, Галка, нечего делать, давай искать чертовой избушки!»
— Ну, батюшка Ванюха, я и сам не знаю, что делать. Авось ты чего не пригадаешь ли? Ведь один-то ум хорош, а два лучше! Вот и мельник ни к кому другому, а к тебе
послал: ступай, говорит, к атаману, он поможет; уж я, говорит, по приметам вижу, что ему от этого
будет всякая удача и корысть богатая! Ступай, говорит, к атаману!
— Ну, за это люблю.
Иди куда поведут, а не спрашивай: кудь? Расшибут тебе голову, не твое дело, про то мы
будем знать, а тебе какая нужда! Ну, смотри ж, взялся за гуж, не говори: не дюж; попятишься назад, раком назову!
Волосы Серебряного стали дыбом. Когда в первый раз Иоанн осудил его на смерть, он твердо
шел на плаху; но здесь, в темнице, скованный цепями, изнуренный голодом, он не в силах
был вынести этого голоса и взгляда.
«Аще, — подумал он, — целому стаду, идущу одесную, единая овца
идет ошую, пастырь ту овцу изъемлет из стада и закланию предает!» Так подумал Иоанн и решил в сердце своем участь Серебряного. Казнь ему
была назначена на следующий день; но он велел снять с него цепи и
послал ему вина и пищи от своего стола. Между тем, чтобы разогнать впечатления, возбужденные в нем внутреннею борьбою, впечатления непривычные, от которых ему
было неловко, он вздумал проехаться в чистом поле и приказал большую птичью охоту.
Охота меж тем
шла своим чередом. Уже не по один час тешился государь, и уже много всякой добычи
было ввязано в торока, как новое зрелище обратило на себя внимание Иоанна.
— А что, дядя Коршун, устал небось спотыкаться? Ведь пока дело-то недурно
идет; что-то
будет дале? Да чего ты так брови-то понасупил, дядя? Аль жаль тебе, что дело затеяли?
— Слушай, дядя, — сказал он, — кто тебя знает, что с тобою сегодня сталось! Только я тебя неволить не
буду. Говорят, сердце вещун. Пожалуй, твое сердце и недаром чует беду. Оставайся, я один
пойду в Слободу.
— Да
пошел раз в горы, с камней лыки драть, вижу, дуб растет, в дупле жареные цыплята пищат. Я влез в дупло, съел цыплят, потолстел, вылезти не могу! Как тут
быть? Сбегал домой за топором, обтесал дупло, да и вылез; только тесамши-то, видно, щепками глаза засорил; с тех пор ничего не вижу: иной раз щи хлебаю, ложку в ухо сую; чешется нос, а я скребу спину!
— Вестимо, так! — подхватил Коршун, опомнясь. — Наша чара полна зелена вина, а уж налил по край, так
пей до дна! Вот как, дядя петушиный голосок, кротовое око;
пошли ходить, заберемся далёко!
— «Во гриднице княженецкой, у Владимира князя киевского,
было пированье почестный стол,
был пир про князей, бояр и могучих богатырей. А и
был день к вечеру, а и
был стол во полустоле, и послышалось всем за диво: затрубила труба ратная. Возговорил Владимир князь киевский, солнышко Святославьевич: „Гой еси вы, князья, бояре, сильны могучие богатыри!
Пошлите опроведать двух могучих богатырей: кто смеловал стать перед Киевом? Кто смеловал трубить ко стольному князю Владимиру?“
Как и
будешь ты во славном во Новегороде, и ты ударь челом ему, Новугороду, и ты скажи, скажи ему, Новугороду: а и дай же то, боже, тебе ли, Новугороду, век вековать, твоим ли детушкам
славы добывать!
Когда Христос-бог на распятье
был, тогда
шла мати божия, богородица, ко своему сыну ко распятому; от очей ея слезы наземь капали, и от тех от слез, от пречистыих, зародилася, вырастала мати плакун-трава; из того плакуна, из корени у нас режут на Руси чудны кресты, а их носят старцы иноки, мужие их носят благоверные».
То не два зверья сходилися, промежду собой подиралися; и то
было у нас на сырой земли, на сырой земли, на святой Руси; сходилися правда со кривдою; это белая зверь — то-то правда
есть, а серая зверь — то-то кривда
есть; правда кривду передалила, правда
пошла к богу на небо, а кривда осталась на сырой земле; а кто станет жить у нас правдою, тот наследует царство небесное; а кто станет жить у нас кривдою, отрешен на муки на вечные…“
—
Иди же за мной, такой-сякой сын, право! А ты, балалайка, здесь погоди. Коли что
будет, свистни!
— Не могу! — сказал он, — не могу
идти за тобою. Я обещал царю не выходить из его воли и ожидать, где бы я ни
был, суда его!
— Боярин! — вскричал Перстень, и голос его изменился от гнева, — издеваешься ты, что ли, надо мною? Для тебя я зажег Слободу, для тебя погубил своего лучшего человека, для тебя, может
быть, мы все наши головы положим, а ты хочешь остаться? Даром мы сюда, что ли, пришли? Скоморохи мы тебе, что ли, дались? Да я бы посмотрел, кто бы стал глумиться надо мной! Говори в последний раз,
идешь али нет?
Когда придет тебе пора ехать, я вместе с братиею
буду молиться, дабы, где ты ни
пойдешь, бог везде исправил путь твой!
— Максим Григорьич! — отвечал весело сокольник, — доброго здоровья! Как твоя милость здравствует? Так вот где ты, Максим Григорьич! А мы в Слободе думали, что ты и невесть куда пропал! Ну ж как батюшка-то твой осерчал! Упаси господи! Смотреть
было страшно! Да еще многое рассказывают про твоего батюшку, про царевича да про князя Серебряного. Не знаешь, чему и верить. Ну,
слава богу, добро, что ты сыскался, Максим Григорьич! Обрадуется же твоя матушка!
— Да это она и
есть, сокол ты наш, она-то и
есть, Рязанская-то. Мы на самом кресте живем. Вот прямо
пойдет Муромская, а налево Владимирская, а сюда вправо на Рязань! Да не езди теперь, родимый ты наш, не езди теперь, не такая пора; больно стали шалить на дороге. Вот вчера целый обоз с вином ограбили. А теперь еще, говорят, татары опять проявились. Переночуй у нас, батюшка ты наш, отец ты наш, сокол ты наш, сохрани бог, долго ль до беды!
— Эх,
была не
была! — сказал, выступая вперед, молодой сорвиголова. — Не знаю, как другие, а я
пойду на татарву!
— Говорят про вас, — продолжал Серебряный, — что вы бога забыли, что не осталось в вас ни души, ни совести. Так покажите ж теперь, что врут люди, что
есть у вас и душа и совесть. Покажите, что коли
пошло на то, чтобы стоять за Русь да за веру, так и вы постоите не хуже стрельцов, не хуже опричников!
— Князь, — сказал Перстень, — должно
быть, близко стан; я чаю, за этим пригорком и огни
будут видны. Дозволь, я
пойду повысмотрю, что и как; мне это дело обычное, довольно я их за Волгой встречал; а ты бы пока ребятам дал вздохнуть да осмотреться.
— Ребятушки, — сказал Перстень разбойникам, — повздорили мы немного, да кто старое помянет, тому глаз вон!
Есть ли промеж вас человек десять охотников со мной вместе к стану
идти?
От покрова
пошел мне девятнадцатый год, а поверишь ли, до сей поры не с кем
было добрым словом перемолвиться.
— Спасибо, князь, спасибо тебе! А коли уж на то
пошло, то дай мне разом высказать, что у меня на душе. Ты, я вижу, не брезгаешь мной. Дозволь же мне, князь, теперь, перед битвой, по древнему христианскому обычаю, побрататься с тобой! Вот и вся моя просьба; не возьми ее во гнев, князь. Если бы знал я наверно, что доведется нам еще долгое время жить вместе, я б не просил тебя; уж помнил бы, что тебе непригоже
быть моим названым братом; а теперь…
Река
была недалеко, князь встал, зачерпнул в
шлем воды и подал Максиму.
«Эй, Борис, ступай в застенок, боярина допрашивать!» — «
Иду, государь, только как бы он не провел меня, я к этому делу не привычен, прикажи Григорию Лукьянычу со мной
идти!» — «Эй, Борис, вон за тем столом земский боярин мало
пьет, поднеси ему вина, разумеешь?» — «Разумею, государь, да только он на меня подозрение держит, ты бы лучше Федьку Басманова
послал!» А Федька не отговаривается, куда
пошлют, туда и
идет.
—
Идите с князем, ребятушки. Вы вашим вчерашним делом заслужили вины свои; можете опять учиниться, чем прежде
были, а князь не оставит вас!
— Добрые молодцы, — сказал Серебряный, — я дал царю слово, что не
буду уходить от суда его. Вы знаете, что я из тюрьмы не по своей воле ушел. Теперь должен я сдержать мое слово, понести царю мою голову. Хотите ль
идти со мною?
— Нет, ребятушки, — сказал Перстень, — меня не просите. Коли вы и не
пойдете с князем, все ж нам дорога не одна. Довольно я погулял здесь, пора на родину. Да мы же и повздорили немного, а порванную веревку как ни вяжи, все узел
будет.
Идите с князем, ребятушки, или выберите себе другого атамана, а лучше послушайтесь моего совета,
идите с князем; не верится мне после нашего дела, чтобы царь и его и вас не простил!