Неточные совпадения
— Готово, Пашенька, — сказала она, радуясь своей работе, — встань-ка да пройдись передо мною.
Ну, смотрите, девушки, не правда ли, эта коса красивее кокошника? — Все в свою пору, боярыня, — отвечали, смеясь, девушки, — а вот Дуняша не прочь бы
и от кокошника!
Ну да
и вышел же молодец из тебя, князь!
—
Ну, что, батюшка? — сказала Онуфревна, смягчая свой голос, — что с тобой сталось? Захворал, что ли? Так
и есть, захворал! Напугала же я тебя! Да нужды нет, утешься, батюшка, хоть
и велики грехи твои, а благость-то божия еще больше! Только покайся, да вперед не греши. Вот
и я молюсь, молюсь о тебе
и денно
и нощно, а теперь
и того боле стану молиться. Что тут говорить? Уж лучше сама в рай не попаду, да тебя отмолю!
— Ему-то
и на ум бы не взбрело, — продолжал Малюта, избегая царского взора, —
ну, а должно быть, подбили его. Кто к нему поближе, тот
и подбил. А он, грешный человек, подумал себе: немного позже, немного ране, все тем же кончится.
—
Ну, брат, — сказали разбойники, подымаясь на ноги
и потирая ребра, — кабы ты тогда в пору осерчал, не отбили бы у тебя невесты! Вишь, какой Илья Муромец!
— Нечего делать, — сказал Перстень, — видно, не доспел ему час, а жаль, право!
Ну, так
и быть, даст бог, в другой раз не свернется! А теперь дозволь, государь, я тебя с ребятами до дороги провожу. Совестно мне, государь! Не приходилось бы мне, худому человеку,
и говорить с твоею милостью, да что ж делать, без меня тебе отселе не выбраться!
—
Ну, ребята, — продолжал Перстень, — собирайтесь оберегать его царскую милость. Вот ты, боярин, — сказал он, обращаясь к Серебряному, — ты бы сел на этого коня, а я себе, пожалуй, вот этого возьму. Тебе, дядя Коршун, я чай, пешему будет сподручнее, а тебе, Митька,
и подавно!
— Вишь, как господь тебя соблюл, боярыня, — сказал незнакомый старик, любопытно вглядываясь в черты Елены, — ведь возьми конь немного левее, прямо попала бы в плёс;
ну да
и конь-то привычный, — продолжал он про себя, — место ему знакомо; слава богу, не в первый раз на мельнице!
— Ишь как руда точится! — продолжал он, —
ну как ее унять? Кабы сабля была не наговорная, можно б унять, а то теперь… оно, пожалуй,
и теперь можно, только я боюсь. Как стану нашептывать, язык у меня отымется!
—
Ну вот, батюшка, я к тебе
и вышел, — сказал мельник, тщательно запирая за собою дверь.
— Вишь, куда заехали, — сказал Михеич, оглядываясь кругом, —
и подлинно тут живой души нет! Подожду, посмотрю, кто такой придет, какого даст совета?
Ну, а коли, не дай бог, кто-нибудь такой придет, что… тьфу! С нами крестная сила! Дал бы я карачуна этому мельнику, кабы не боярина выручать.
—
Ну, батюшка Ванюха, я
и сам не знаю, что делать. Авось ты чего не пригадаешь ли? Ведь один-то ум хорош, а два лучше! Вот
и мельник ни к кому другому, а к тебе послал: ступай, говорит, к атаману, он поможет; уж я, говорит, по приметам вижу, что ему от этого будет всякая удача
и корысть богатая! Ступай, говорит, к атаману!
—
Ну,
ну, уж
и отходную затянул! Еще, может, князь твой
и не в тюрьме. Тогда
и плакать нечего; а коли в тюрьме, так дай подумать… Слободу-то я хорошо знаю; я туда прошедшего месяца медведя водил,
и дворец знаю, все высмотрел; думал себе: когда-нибудь пригодится!.. Постой, дай поразмыслить…
—
Ну нет так нет! — сказал Перстень. — Подождем утра, авось что другое придумаем, утро вечера мудренее! А теперь, ребятушки, пора бы
и соснуть! Кто может богу молиться, молись, а кто не может, так ложись!
—
Ну, так уже вволю полежано,
и вставать пора, Митька! — сказал Перстень, толкая под бок Митьку.
— Ведь добрый парень, — сказал Перстень, глядя ему вслед, — а глуп, хоть кол на голове теши. Пусти его только, разом проврется! Да нечего делать, лучше его нет; он, по крайней мере, не выдаст; постоит
и за себя
и за нас, коли, не дай бог, нам круто придется.
Ну что, дядя, теперь никто нас не услышит: говори, какая у тебя кручина? Эх, не вовремя она тебя навестила!
— Так это вы, — сказал, смеясь, сокольник, — те слепые, что с царем говорили! Бояре еще
и теперь вам смеются.
Ну, ребята, мы днем потешали батюшку-государя, а вам придется ночью тешить его царскую милость. Сказывают, хочет государь ваших сказок послушать!
—
Ну, — сказал Иоанн, которого глаза, казалось, уже смыкались, — расскажи о Голубиной книге. Оно нам, грешным,
и лучше будет на ночь что-нибудь божественное послушать!
— Максим Григорьич! — отвечал весело сокольник, — доброго здоровья! Как твоя милость здравствует? Так вот где ты, Максим Григорьич! А мы в Слободе думали, что ты
и невесть куда пропал!
Ну ж как батюшка-то твой осерчал! Упаси господи! Смотреть было страшно! Да еще многое рассказывают про твоего батюшку, про царевича да про князя Серебряного. Не знаешь, чему
и верить.
Ну, слава богу, добро, что ты сыскался, Максим Григорьич! Обрадуется же твоя матушка!
— А жаль седой бороды!
Ну да
и атаман-то хорош! Сам небось цел, а старика-то выдал!
—
Ну, братцы, — шепнул Перстень остальным товарищам, — ползите за мной под нехристей, только чур осторожно. Вишь, их всего-то человек двадцать, а нас девятеро; на каждого из вас будет по два, а я на себя четырех беру. Как послышите, что Решето взвизгнул, так всем разом
и загикать да прямо на них! Готовы, что ли?
—
Ну, не сердись, не сердись, Никита Романыч! Сядь сюда, пообедай со мной, ведь я не пес же какой, есть
и хуже меня; да
и не все то правда, что про меня говорят; не всякому слуху верь. Я
и сам иногда с досады на себя наклеплю!
— А ведь ты опять поверил мне, князь! Ты подумал, я
и вправду расхныкался! Эх, Никита Романыч, легко ж тебя провести!
Ну, выпьем же теперь про наше знакомство. Коли поживем вместе, увидишь, что я не такой, как ты думал!
—
Ну, ничего так ничего! —
И Перстень уже было отошел, как Митька, собравшись с духом, сказал протяжно...
Ну,
и пристал ко мне, чтобы дал ему тирлича.
— Ну-ка, брат, — говорил один щегольски одетый гусляр своему товарищу, дюжему молодому парню с добродушным, но глуповатым лицом, — ступай вперед, авось тебе удастся продраться до цепи. Эх, народу, народу-то! Дайте пройти, православные, дайте
и нам, владимирцам, на суд божий посмотреть!
—
Ну, так
и быть! — сказал опричник, — назад уж не пролезете; стойте здесь; только чур вперед не подаваться, башку раскрою!
—
Ну, что же? — спросил царь
и бросил беглый взгляд на Басманова.
—
Ну, что это? — спросил царь,
и все с любопытством нагнулись к столу
и увидели какие-то корешки, перемешанные с лягушечьими костями.
—
Ну что ж, Федюша, — продолжал с усмешкою царь, — надо тебя с колдуном оком к оку поставить. Ему допрос уж чинили; отведай же
и ты пытки, а то скажут: царь одних земских пытает, а опричников своих бережет.
— А вас, за то, что вы сами на мою волю отдались, я, так
и быть, помилую. Выкатить им пять бочек меду на двор!
Ну что? Довольна ты, старая дура?
— Вишь! — проговорил Иоанн, покачивая головой
и как будто принимая большое участие в сыновьях Михеича. —
Ну, что ж делать, старичок, этих бог прибрал, других наживешь!
—
Ну, — сказал он, выпуская наконец Онуфревну, которая поспешила уйти, ругаясь
и отплевываясь, — честь приложена, убытку бог избавил!
— Вот как! — сказал Иоанн
и снял руку с плеча Серебряного, — это значит, мы не угодны его княжеской милости! Должно быть, с ворами оставаться честнее, чем быть моим оружничим!
Ну что ж, — продолжал он насмешливо, — я никому в дружбу не набиваюсь
и никого насильно не держу. Свыклись вместе, так
и служите вместе! Доброго пути, разбойничий воевода!
— Добро! — сказал Иоанн, — вы с Ермаком свои вины загладили,
и все прошлое теперь забыто; а кабы ты прежде попался мне в руки,
ну, тогда не прогневайся!..
— Право? — сказал Иоанн, — а я
и не знал!
Ну, — продолжал он, обращаясь к Кольцу, — на нет
и суда нет, а я хотел вас свести да посмотреть, как вы поцелуетесь!
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «
Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Прощай, свидетель падшей славы, // Петровский замок.
Ну! не стой, // Пошел! Уже столпы заставы // Белеют; вот уж по Тверской // Возок несется чрез ухабы. // Мелькают мимо будки, бабы, // Мальчишки, лавки, фонари, // Дворцы, сады, монастыри, // Бухарцы, сани, огороды, // Купцы, лачужки, мужики, // Бульвары, башни, казаки, // Аптеки, магазины моды, // Балконы, львы на воротах //
И стаи галок на крестах.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — //
И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как
и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, //
Ну точно та же, как была.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «
Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит
и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят //
И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, //
И полетели как стрела.