Неточные совпадения
— Батюшка, умилосердись! что ж мне делать, старику? Что увижу, то и скажу; что после случится, в том один бог властен! А если
твоя княжеская милость меня казнить собирается, так лучше я и
дела не начну!
— Государь, — произнес Малюта в сильном волнении, — между добрыми слугами
твоими теперь много пьяных, много таких, которые говорят,
не помня,
не спрошаючи разума!
Не вели искать этого бражника, государь! Протрезвится, сам
не поверит, какую речь пьяным
делом держал!
— Эх, государь! — поспешил сказать Малюта, — куда
твоя милость ни велит вписать Максима, везде готов он служить по указу
твоему! Да поди домой, Максим, поздно; скажи матери, чтобы
не ждала меня; у нас
дело в тюрьме: Колычевых пытаем. Поди, Максим, поди!
Как услышал князя Серебряного, как узнал, что он
твой объезд за душегубство разбил и
не заперся перед царем в своем правом
деле, но как мученик пошел за него на смерть, — тогда забилось к нему сердце мое, как ни к кому еще
не бивалось, и вышло из мысли моей колебание, и стало мне ясно как
день, что
не на вашей стороне правда!
— Да что ты сегодня за столом сделал? За что отравил боярина-то? Ты думал, я и
не знаю! Что? чего брови-то хмуришь? Вот погоди, как пробьет
твой смертный час; погоди только! Уж привяжутся к тебе грехи
твои, как тысячи тысяч пудов; уж потянут тебя на
дно адово! А дьяволы-то подскочат, да и подхватят тебя на крючья!
— Старая дура? — повторила она, — я старая дура? Вспомянете вы меня на том свете, оба вспомянете! Все
твои поплечники, Ваня, все примут мзду свою, еще в сей жизни примут, и Грязной, и Басманов, и Вяземский; комуждо воздается по
делам его, а этот, — продолжала она, указывая клюкою на Малюту, — этот
не примет мзды своей: по его
делам нет и муки на земле; его мука на
дне адовом; там ему и место готово; ждут его дьяволы и радуются ему! И тебе есть там место, Ваня, великое, теплое место!
— А знаешь ли, — продолжал строго царевич, — что таким князьям, как ты, высокие хоромы на площади ставят и что ты сам своего зипуна
не стоишь?
Не сослужи ты мне службы сегодня, я велел бы тем ратникам всех вас перехватать да к Слободе привести. Но ради сегодняшнего
дела я
твое прежнее воровство на милость кладу и батюшке-царю за тебя слово замолвлю, коли ты ему повинную принесешь!
— Когда я тебя увидел в церкви, беззащитную сироту, в тот
день, как хотели выдать тебя насильно за Вяземского, я решился спасти тебя от постылого мужа, но хотел
твоей клятвы, что
не посрамишь ты седых волос моих.
— Я опричник! слышишь, боярин, я опричник! Нет у меня чести! Полюбилась мне жена
твоя, слышишь, боярин!
Не боюся студного
дела; всю Москву пущу на дым, а добуду Елену!
— Слушай, Трифон! Сослужи мне службу нетрудную: как приедешь в Слободу, никому
не заикнись, что меня встретил; а
дня через три ступай к матушке, скажи ей, да только ей одной, чтобы никто
не слыхал, скажи, что сын-де
твой, дал бог, здоров, бьет тебе челом.
— Полно бога гневить, Максим Григорьич! — прервал его Серебряный, — чем ты
не брат мне? Знаю, что мой род честнее
твоего, да то
дело думное и разрядное; а здесь, перед татарами, в чистом поле, мы равны, Максим Григорьич, да везде равны, где стоим пред богом, а
не пред людьми. Побратаемся, Максим Григорьич!
— Нет, боярин. Где я пройду, там тебе
не проехать. Я в Слободе буду прежде тебя, и если бы мы встретились, ты меня
не узнавай; а впрочем, мы и
не встретимся; я до
твоего приезда уйду; надо только кое-какие
дела покончить.
— Опальника-то
твоего? — сказал Басманов, скрывая свое смущение под свойственным ему бесстыдством, — да чем же, коли
не виселицей? Ведь он ушел из тюрьмы да с своими станичниками чуть
дела не испортил. Кабы
не переполошил он татар, мы бы всех, как перепелов, накрыли.
— Государь, пусть будет по-твоему! Я стар и хвор, давно
не надевал служилой брони; но в божьем суде
не сила берет, а правое
дело! Уповаю на помощь господа, что
не оставит он меня в правом
деле моем, покажет пред
твоею милостью и пред всеми людьми неправду врага моего!
— Боярин Дружина! — сказал торжественно Иоанн, вставая с своего места, — ты божьим судом очистился предо мною. Господь бог, чрез одоление врага
твоего, показал
твою правду, и я
не оставлю тебя моею милостью.
Не уезжай из Слободы до моего приказа. Но это, — продолжал мрачно Иоанн, — только половина
дела. Еще самый суд впереди. Привести сюда Вяземского!
Не берег я головы ни в ратном
деле, ни в Думе боярской, спорил, в малолетство
твое, за тебя и за матушку
твою с Шуйскими и с Вольскими!
Пока ты жив, уста народа русского запечатаны страхом; но минует
твое зверское царенье, и останется на земле лишь память
дел твоих, и перейдет
твое имя от потомков к потомкам на вечное проклятие, доколе
не настанет Страшный суд господень!
— Прости, Никита Романыч, — повторил он, обнимая Серебряного, — бог
не без милости, авось и уладится
твое дело!
— Молчи, старуха! — сказал строго Иоанн, —
не твое бабье
дело указывать мне!
Два молебна завтра отслужу, один за
твое здоровье, а другой — что соблюл меня господь от этой ведьмы,
не дал надо мною такому скверному
делу совершиться!
— И на этом благодарим
твою царскую милость, — ответил Кольцо, вторично кланяясь. — Это
дело доброе; только
не пожалей уж, великий государь, поверх попов, и оружия дать нам сколько можно, и зелья огнестрельного поболе!
Неточные совпадения
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то, бывало, я востра, // Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне в
твоем уме? // Ты видишь,
дело о письме // К Онегину». — «Ну,
дело,
дело. //
Не гневайся, душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
— Да, — примолвил Манилов, — уж она, бывало, все спрашивает меня: «Да что же
твой приятель
не едет?» — «Погоди, душенька, приедет». А вот вы наконец и удостоили нас своим посещением. Уж такое, право, доставили наслаждение… майский
день… именины сердца…
И
не потому, что растут деньги, — деньги деньгами, — но потому, что все это —
дело рук
твоих; потому, что видишь, как ты всему причина и творец всего, и от тебя, как от какого-нибудь мага, сыплется изобилье и добро на все.
— Да как же в самом
деле: три
дни от тебя ни слуху ни духу! Конюх от Петуха привел
твоего жеребца. «Поехал, говорит, с каким-то барином». Ну, хоть бы слово сказал: куды, зачем, на сколько времени? Помилуй, братец, как же можно этак поступать? А я бог знает чего
не передумал в эти
дни!
— Я, брат Родя, у вас тут теперь каждый
день так обедаю, — пробормотал он, насколько позволял набитый полный рот говядиной, — и это все Пашенька,
твоя хозяюшка, хозяйничает, от всей души меня чествует. Я, разумеется,
не настаиваю, ну да и
не протестую. А вот и Настасья с чаем! Эка проворная! Настенька, хошь пивца?