Неточные совпадения
Прежде Гоголь в беседе с близкими знакомыми выражал много добродушия и охотно вдавался во все капризы
своего юмора и воображения; теперь он был очень скуп
на слова, и все, что ни говорил, говорил, как человек, у которого неотступно пребывала в
голове мысль, что «с словом надобно обращаться честно», или который исполнен сам к себе глубокого почтения.
Боярин Морозов уже с час, как отдыхал в
своей опочивальне. Елена с сенными девушками сидела под липами
на дерновой скамье, у самого частокола.
На ней был голубой аксамитный летник с яхонтовыми пуговицами. Широкие кисейные рукава, собранные в мелкие складки, перехватывались повыше локтя алмазными запястьями, или зарукавниками. Такие же серьги висели по самые плечи;
голову покрывал кокошник с жемчужными наклонами, а сафьянные сапожки блестели золотою нашивкой.
Увидя мужчину, Елена хотела скрыться; но, бросив еще взгляд
на всадника, она вдруг стала как вкопанная. Князь также остановил коня. Он не верил глазам
своим. Тысяча мыслей в одно мгновение втеснялись в его
голову, одна другой противореча. Он видел пред собой Елену, дочь Плещеева-Очина, ту самую, которую он любил и которая клялась ему в любви пять лет тому назад. Но каким случаем она попала в сад к боярину Морозову?
Кабы догадался Никита Романович, чему радуется Вяземский, забыл бы он близость государеву, сорвал бы со стены саблю острую и рассек бы Вяземскому буйную
голову. Погубил бы Никита Романович и
свою головушку, но спасли его
на этот раз гусли звонкие, колокола дворцовые и говор опричников, не узнал он, чему радуется Вяземский.
Замолчал Хомяк и поправил
на голове своей кровавую повязку. Недоверчивый ропот пробежал между опричниками. Рассказ казался невероятным. Царь усомнился.
— Готов
на своей правде крест целовать, государь; кладу
голову порукой в речах моих!
Стали расходиться. Каждый побрел домой, унося с собою кто страх, кто печаль, кто злобу, кто разные надежды, кто просто хмель в
голове. Слобода покрылась мраком, месяц зарождался за лесом. Страшен казался темный дворец, с
своими главами, теремками и гребнями. Он издали походил
на чудовище, свернувшееся клубом и готовое вспрянуть. Одно незакрытое окно светилось, словно око чудовища. То была царская опочивальня. Там усердно молился царь.
— Замолчи, отец! — сказал, вставая, Максим, — не возмущай мне сердца такою речью! Кто из тех, кого погубил ты, умышлял
на царя? Кто из них замутил государство? Не по винам, а по злобе
своей сечешь ты боярские
головы! Кабы не ты, и царь был бы милостивее. Но вы ищете измены, вы пытками вымучиваете изветы, вы, вы всей крови заводчики! Нет, отец, не гневи бога, не клевещи
на бояр, а скажи лучше, что без разбора хочешь вконец извести боярский корень!
Вдруг среди общей свалки сделалось колебанье. Дюжий Митька буравил толпу и лез прямо
на Хомяка, валяя без разбору и чужих и
своих. Митька узнал похитителя невесты. Подняв обеими руками дубину, он грянул ею в
своего недруга. Хомяк отшатнулся, удар пал в конскую
голову, конь покатился мертвый, дубина переломилась.
— Да то, что ни ты, ни я, мы не бабы, не красные девицы; много у нас крови
на душе; а ты мне вот что скажи, атаман: приходилось ли тебе так, что как вспомнишь о каком-нибудь
своем деле, так тебя словно клещами за сердце схватит и холодом и жаром обдаст с ног до
головы, и потом гложет, гложет, так что хоть бы
на свет не родиться?
Перстень хотя досадовал
на себя, что сам предложил эту сказку, но, не зная, до какой степени она уже известна Иоанну, решился, очертя
голову, начать
свой рассказ, ничего не выкидывая.
Придет в Слободу весть недобрая, заскрежещет Малюта зубами, налетит
на пленных татар, насечет в тюрьмах копны
голов и упьется кровью до жадной души: не воротить
своего детища!
— Надёжа-государь! — сказал он дерзко, тряхнув
головою, чтобы оправить
свои растрепанные кудри, — надёжа-государь. Иду я по твоему указу
на муку и смерть. Дай же мне сказать тебе последнее спасибо за все твои ласки! Не умышлял я
на тебя ничего, а грехи-то у меня с тобою одни! Как поведут казнить меня, я все до одного расскажу перед народом! А ты, батька игумен, слушай теперь мою исповедь!..
Годунов, посланный вперед приготовить государю торжественный прием, исполнив
свое поручение, сидел у себя в брусяной избе, облокотясь
на дубовый стол, подперши рукою
голову. Он размышлял о случившемся в эти последние дни, о казни, от которой удалось ему уклониться, о загадочном нраве грозного царя и о способах сохранить его милость, не участвуя в делах опричнины, как вошедший слуга доложил, что у крыльца дожидается князь Никита Романович Серебряный.
И Михеич опять опасливо посмотрел
на царских телохранителей, но тот же час подумал про себя: «Эх, тетка их подкурятина! Уж погублю
свою голову, а очищу перед царем господина моего!»
Все опричники с завистью посмотрели
на Серебряного; они уже видели в нем новое возникающее светило, и стоявшие подале от Иоанна уже стали шептаться между собою и выказывать
свое неудовольствие, что царь, без внимания к их заслугам, ставит им
на голову опального пришельца, столбового боярина, древнего княжеского рода.
— Оттого, что ты не хочешь приневолить себя, князь. Вот кабы ты решился перемочь
свою прямоту да хотя бы для виду вступил в опричнину, чего мы бы с тобой не сделали! А то, посмотри
на меня; я один бьюсь, как щука об лед; всякого должен опасаться, всякое слово обдумывать; иногда просто
голова кругом идет! А было бы нас двое около царя, и силы бы удвоились. Таких людей, как ты, немного, князь. Скажу тебе прямо: я с нашей первой встречи рассчитывал
на тебя!
Пестрые дятлы продолжали цепляться за мшистую кору древесных стволов, повертывали
свои красные
головы на пришельцев и опять принимались стучать в сухое дерево.
И, проговорив
свою краткую речь, Кольцо вместе с товарищами опустился
на колени и преклонил
голову до земли.
— И царь протянул к нему руку, а Кольцо поднялся с земли и, чтобы не стать прямо
на червленое подножие престола, бросил
на него сперва
свою баранью шапку, наступил
на нее одною ногою и, низко наклонившись, приложил уста
свои к руке Иоанна, который обнял его и поцеловал в
голову.
Кольцо прочел
на лице Иоанна одно желание посмеяться над его замешательством. Соображаясь с этим расположением, он потупил
голову и погладил затылок, сдерживая
на лукавых устах
своих едва заметную улыбку.
Неточные совпадения
Вот, окружен
своей дубравой, // Петровский замок. Мрачно он // Недавнею гордится славой. // Напрасно ждал Наполеон, // Последним счастьем упоенный, // Москвы коленопреклоненной // С ключами старого Кремля; // Нет, не пошла Москва моя // К нему с повинной
головою. // Не праздник, не приемный дар, // Она готовила пожар // Нетерпеливому герою. // Отселе, в думу погружен, // Глядел
на грозный пламень он.
Мой бедный Ленский! изнывая, // Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая //
Своей печали неверна. // Другой увлек ее вниманье, // Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан любим ее душою… // И вот уж с ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом // Стоит с поникшей
головою, // С огнем в потупленных очах, // С улыбкой легкой
на устах.
Мое! — сказал Евгений грозно, // И шайка вся сокрылась вдруг; // Осталася во тьме морозной // Младая дева с ним сам-друг; // Онегин тихо увлекает // Татьяну в угол и слагает // Ее
на шаткую скамью // И клонит
голову свою // К ней
на плечо; вдруг Ольга входит, // За нею Ленский; свет блеснул, // Онегин руку замахнул, // И дико он очами бродит, // И незваных гостей бранит; // Татьяна чуть жива лежит.
В продолжение немногих минут они вероятно бы разговорились и хорошо познакомились между собою, потому что уже начало было сделано, и оба почти в одно и то же время изъявили удовольствие, что пыль по дороге была совершенно прибита вчерашним дождем и теперь ехать и прохладно и приятно, как вошел чернявый его товарищ, сбросив с
головы на стол картуз
свой, молодцевато взъерошив рукой
свои черные густые волосы.
Трещит по улицам сердитый тридцатиградусный мороз, визжит отчаянным бесом ведьма-вьюга, нахлобучивая
на голову воротники шуб и шинелей, пудря усы людей и морды скотов, но приветливо светит вверху окошко где-нибудь, даже и в четвертом этаже; в уютной комнатке, при скромных стеариновых свечках, под шумок самовара, ведется согревающий и сердце и душу разговор, читается светлая страница вдохновенного русского поэта, какими наградил Бог
свою Россию, и так возвышенно-пылко трепещет молодое сердце юноши, как не случается нигде в других землях и под полуденным роскошным небом.