Неточные совпадения
— Батюшка, умилосердись! что ж мне делать, старику? Что увижу, то и скажу; что после случится, в том один бог властен! А если
твоя княжеская
милость меня казнить собирается, так лучше я и дела не начну!
— Государь! — вскричал Малюта, — дело неслыханное! Измена, бунт на
твою царскую
милость!
— На кого прошу, и сам не ведаю, надежа православный царь! Не сказал он мне, собака, своего роду-племени! А бью челом
твоей царской
милости, в бою моем и в увечье, что бил меня своим великим огурством незнаемый человек!
— Не поздно, государь, — сказал Годунов, возвращаясь в палату. — Я велел подождать казнить Серебряного. На
милость образца нет, государь; а мне ведомо, что ты милостив, что иной раз и присудишь и простишь виноватого. Только уже Серебряный положил голову на плаху, палач, снём кафтан, засуча рукава, ждет
твоего царского веления!
— Я сравняю тебя с начальными людьми. Будет тебе идти корм и всякий обиход противу начальных людей. Да у тебя, я вижу, что-то на языке мотается, говори без зазору, проси чего хочешь! — Государь! не заслужил я
твоей великой
милости, недостоин одежи богатой, есть постарше меня. Об одном прошу, государь. Пошли меня воевать с Литвой, пошли в Ливонскую землю. Или, государь, на Рязань пошли, татар колотить!
— Государь, — сказал он, — хотелось бы, вишь, ему послужить
твоей милости. Хотелось бы и гривну на золотой цепочке получить из царских рук
твоих. Горяча в нем кровь, государь. Затем и просится на татар да немцев.
— Эх, государь! — поспешил сказать Малюта, — куда
твоя милость ни велит вписать Максима, везде готов он служить по указу
твоему! Да поди домой, Максим, поздно; скажи матери, чтобы не ждала меня; у нас дело в тюрьме: Колычевых пытаем. Поди, Максим, поди!
— Батюшка! — отвечали старшины, — пришли мы плакаться
твоей милости! Будь нам заступником! Умилосердись над нашими головами! Разоряют нас совсем опричники, заедают и с женами и с детьми!
— Для
твоей милости берусь, — прошептал он, дрожа всем телом.
— Нечего делать, — сказал Перстень, — видно, не доспел ему час, а жаль, право! Ну, так и быть, даст бог, в другой раз не свернется! А теперь дозволь, государь, я тебя с ребятами до дороги провожу. Совестно мне, государь! Не приходилось бы мне, худому человеку, и говорить с
твоею милостью, да что ж делать, без меня тебе отселе не выбраться!
— Государь, — сказал он, соскакивая с коня, — вот
твоя дорога, вон и Слобода видна. Не пристало нам доле с
твоею царскою
милостью оставаться. К тому ж там пыль по дороге встает; должно быть, идут ратные люди. Прости, государь, не взыщи; поневоле бог свел!
— А знаешь ли, — продолжал строго царевич, — что таким князьям, как ты, высокие хоромы на площади ставят и что ты сам своего зипуна не стоишь? Не сослужи ты мне службы сегодня, я велел бы тем ратникам всех вас перехватать да к Слободе привести. Но ради сегодняшнего дела я
твое прежнее воровство на
милость кладу и батюшке-царю за тебя слово замолвлю, коли ты ему повинную принесешь!
— Боярин, — ответил Вяземский, — великий государь велел тебе сказать свой царский указ: «Боярин Дружина! царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси слагает с тебя гнев свой, сымает с главы
твоей свою царскую опалу, милует и прощает тебя во всех
твоих винностях; и быть тебе, боярину Дружине, по-прежнему в его, великого государя,
милости, и служить тебе и напредки великому государю, и писаться
твоей чести по-прежнему ж!»
— Мы, батюшка-князь, — продолжал он с насмешливою покорностью, — мы перед
твоею милостью малые люди; таких больших бояр, как ты, никогда еще своими руками не казнили, не пытывали и к допросу-то приступить робость берет! Кровь-то, вишь, говорят, не одна у нас в жилах течет…
— Много лет здравствовать
твоей царской
милости! — отвечали Перстень и Коршун, кланяясь земно.
— Всякие знаем, батюшка-царь, какие
твоя милость послушать соизволит. Могу сказать тебе о Ерше Ершовиче, сыне Щетинникове, о семи Семионах, о змие Горынище, о гуслях-самогудах, о Добрыне Никитиче, об Акундине…
— Какую же сказку соизволишь, батюшка-государь? — спросил он с притворным, а может быть, и с настоящим страхом. — Не рассказать ли тебе о Бабе-яге? О Чуриле Пленковиче? О Иване Озере? Или не велишь ли
твоей милости что-нибудь божественное рассказать?
— Максим Григорьич! — отвечал весело сокольник, — доброго здоровья! Как
твоя милость здравствует? Так вот где ты, Максим Григорьич! А мы в Слободе думали, что ты и невесть куда пропал! Ну ж как батюшка-то
твой осерчал! Упаси господи! Смотреть было страшно! Да еще многое рассказывают про
твоего батюшку, про царевича да про князя Серебряного. Не знаешь, чему и верить. Ну, слава богу, добро, что ты сыскался, Максим Григорьич! Обрадуется же
твоя матушка!
— Что ж, государь, мы, кажется, постарались для
твоей милости!
— А хоть бы
твой Вяземский! — отвечал Басманов, не опуская очей перед царским взором. — Да, — продолжал он, не смущаясь грозным выражением Иоанна, — тебе, видно, одному неведомо, что когда он бывает на Москве, то по ночам ездит в лес, на мельницу, колдовать; а зачем ему колдовать, коли не для того, чтоб извести
твою царскую
милость?
— Ведь я, государь, вчера только услышал от его же холопей, — сказал он поспешно. — Кабы услышал прежде, так тогда и доложил бы
твоей милости.
— Боярин Дружина Андреевич Морозов, — отвечал один стольник, — бьет челом
твоей царской
милости, просит, чтобы допустил ты его пред
твои светлые очи.
— Государь, — продолжал Морозов, не вставая, — вели позвать Афоньку. Пусть при мне даст ответ
твоей милости!
Я сам, государь, бью челом
твоей милости на Морозова, что напал он на меня в доме своем вместе с Никитой Серебряным!
— Государь, пусть будет по-твоему! Я стар и хвор, давно не надевал служилой брони; но в божьем суде не сила берет, а правое дело! Уповаю на помощь господа, что не оставит он меня в правом деле моем, покажет пред
твоею милостью и пред всеми людьми неправду врага моего!
— Будешь доволен, боярин, — говорил ему мельник, утвердительно кивая головою, — будешь доволен, батюшка! Войдешь опять в царскую
милость, и чтобы гром меня тут же прихлопнул, коли не пропадет и Вяземский, и все
твои вороги! Будь спокоен, уж противу тирлича-травы ни один не устоит!
— Родимый! — простонал мельник, — все скажу
твоей милости, все скажу, батюшка, отпусти лишь душу на покаяние.
— За корнем, батюшка, за корнем! А я ведь знал, что ты тут, я знал, что ты все слышишь, батюшка; затем-то я и говорил погромче, чтобы ведомо тебе было, что Басманов хочет погубить
твою милость!
— Какой же ты, родимый, сердитый! — сказал он, поднимаясь на ноги. — Говорю тебе, я знал, что
твоя милость близко; я с утра еще ожидал тебя, батюшка!
— Нет, родимый, ничего не узнал. Я и гонцам
твоим говорил, что нельзя узнать. А уж как старался-то я для
твоей милости! Семь ночей сряду глядел под колесо. Вижу, едет боярыня по лесу, сам-друг со старым человеком; сама такая печальная, а стар человек ее утешает, а боле ничего и не видно; вода замутится, и ничего боле не видно!
— И у
твоей милости, — сказал он шепотом, — есть защитники… А вот теперь уж ничего не вижу, вода потемнела!
— Изволь, батюшка, изволь; для
твоей княжеской
милости и голубца не пожалею.
— Награди господь
твою княжескую
милость! — сказал старик, низко кланяясь. — Только, батюшка, дозволь еще словцо тебе молвить: теперь уже до поединка-то в церковь не ходи, обедни не слушай; не то, чего доброго! и наговор-то мой с лезвея соскочит.
— Да, должно быть, ты, батюшка! Как тебе живу не остаться! Я тебе и прежде говаривал: не от меча
твоей милости смерть написана! — Посмотри еще раз в бадью!
— Кто знает, государь, — сказал Скуратов, — зачем он ослушался
твоей милости? Быть может, он заодно с Вяземским и только для виду донес на него, чтобы вернее погубить тебя!
— Государь, не вели мужику на холопа
твоего порухи класть! — воскликнул он. — Я
твоей царской
милости честно в опричниках служу и сроду еще на ослопах не бился!
— Боярин Дружина! — сказал торжественно Иоанн, вставая с своего места, — ты божьим судом очистился предо мною. Господь бог, чрез одоление врага
твоего, показал
твою правду, и я не оставлю тебя моею
милостью. Не уезжай из Слободы до моего приказа. Но это, — продолжал мрачно Иоанн, — только половина дела. Еще самый суд впереди. Привести сюда Вяземского!
— Государь, — сказал он, делая необыкновенное усилие, чтобы казаться спокойным, — должно быть, он за то облыгает меня, что выдал я его
твоей царской
милости!
— Прости, государь, холопа
твоего! — вскричал он в испуге. — Видя
твою нелюбовь ко мне, надрывался я сердцем и, чтоб войти к тебе в
милость, выпросил у мельника этого корня. Это тирлич, государь! Мельник дал мне его, чтоб полюбил ты опять холопа
твоего, а замысла на тебя, видит бог, никакого не было!
— Прости, Никита Романыч, — повторил он, обнимая Серебряного, — бог не без
милости, авось и уладится
твое дело!
— Никто, государь. Он сам пришел и всех станичников привел, которые с ним под Рязанью татар разбили. Они вместе с Серебряным принесли
твоей царской
милости повинные головы.
— Видел, государь; он прямо ко мне приехал; думал,
твоя милость в Слободе, и просил, чтоб я о нем сказал тебе. Я хотел было захватить его под стражу, да подумал, неравно Григорий Лукьяныч скажет, что я подыскиваюсь под него; а Серебряный не уйдет, коли он сам тебе свою голову принес.
— Государь, — ответил Серебряный скромно, — из тюрьмы ушел я не сам, а увели меня насильно станичники. Они же разбили ширинского мурзу Шихмата, о чем
твоей милости, должно быть, уже ведомо. Вместе мы били татар, вместе и отдаемся на
твою волю; казни или милуй нас, как
твоя царская
милость знает!
— Рады служить тебе, батюшка, где укажет
твоя царская
милость!
— Да кому ж она люба, батюшка-государь? С того часу, как вернулися мы из Литвы, всё от нее пошли сыпаться беды на боярина моего. Не будь этих, прости господи, живодеров, мой господин был бы по-прежнему в чести у
твоей царской
милости.
— Государь, — сказал он, сделав усилие над собою, — благодарствую тебе за
твою милость; но дозволь уж лучше и мне к сторожевому полку примкнуться. Здесь мне делать нечего, я к слободскому обычаю не привычен, а там я буду служить
твоей милости, доколе сил хватит!
— Великий государь! — сказал он, приблизившись к ступеням престола, — казацкий
твой атаман Ермак Тимофеев, вместе со всеми
твоими опальными волжскими казаками, осужденными
твоею царскою
милостью на смерть, старались заслужить свои вины и бьют тебе челом новым царством. Прибавь, великий государь, к завоеванным тобою царствам Казанскому и Астраханскому еще и это Сибирское, доколе всевышний благоволит стоять миру!
— И на этом благодарим
твою царскую
милость, — ответил Кольцо, вторично кланяясь. — Это дело доброе; только не пожалей уж, великий государь, поверх попов, и оружия дать нам сколько можно, и зелья огнестрельного поболе!
— Великий государь! — воскликнул он, — изо всех
твоих милостей эта самая большая! Грех было бы мне чиниться на
твоем подарке! Уж выберу в
твоей оружейной что ни на есть лучшее! Только, — прибавил он, немного подумав, — коли ты, государь, не жалеешь своей сабли, то дозволь лучше отвезти ее от
твоего царского имени Ермолаю Тимофеичу!
— Великий государь, — ответил Кольцо, собирая все свое присутствие духа, — не заслужил я еще тогда
твоей великой
милости. Совестно мне было тебе на глаза показаться; а когда князь Никита Романыч повел к тебе товарищей, я вернулся опять на Волгу, к Ермаку Тимофеичу, не приведет ли бог какую новую службу тебе сослужить!