Неточные совпадения
Не
было б
вам на том свету ни дна ни покрышки!
— Если кто из
вас, — продолжал князь, — хоть пальцем тронет этого человека, я тому голову разрублю, а остальные
будут отвечать государю!
—
Будет с меня примерять, девушки, — отвечала ласково Елена, — вот уж битый час
вы меня наряжаете да укручиваете,
будет с меня!
—
Спой мне, Пашенька,
спой мне ту песню, что ты намедни
пела, как
вы ягоды собирали!
— Так, — проговорил он, немного помолчав, — нельзя
было быть без государя. Только теперь-то чего
вы ждете? Зачем не скажете ему, что от опричнины вся земля гибнет? Зачем смотрите на все да молчите?
— Отцы наши, батюшки! —
пели иные протяжно, сидя у самой дороги, — дай
вам господи доброе здоровье! Донеси
вас бог до Сергия Троицы!
— А много ль
вас было в объезде?
— И
вы дали себя перевязать и пересечь, как бабы! Что за оторопь на
вас напала? Руки у
вас отсохли аль душа ушла в пяты? Право, смеху достойно! И что это за боярин средь бело дня напал на опричников?
Быть того не может. Пожалуй, и хотели б они извести опричнину, да жжется! И меня, пожалуй, съели б, да зуб неймет! Слушай, коли хочешь, чтоб я взял тебе веру, назови того боярина, не то повинися во лжи своей. А не назовешь и не повинишься, несдобровать тебе, детинушка!
— Замолчи, отец! — сказал, вставая, Максим, — не возмущай мне сердца такою речью! Кто из тех, кого погубил ты, умышлял на царя? Кто из них замутил государство? Не по винам, а по злобе своей сечешь ты боярские головы! Кабы не ты, и царь
был бы милостивее. Но
вы ищете измены,
вы пытками вымучиваете изветы,
вы,
вы всей крови заводчики! Нет, отец, не гневи бога, не клевещи на бояр, а скажи лучше, что без разбора хочешь вконец извести боярский корень!
— Старая дура? — повторила она, — я старая дура? Вспомянете
вы меня на том свете, оба вспомянете! Все твои поплечники, Ваня, все примут мзду свою, еще в сей жизни примут, и Грязной, и Басманов, и Вяземский; комуждо воздается по делам его, а этот, — продолжала она, указывая клюкою на Малюту, — этот не примет мзды своей: по его делам нет и муки на земле; его мука на дне адовом; там ему и место готово; ждут его дьяволы и радуются ему! И тебе
есть там место, Ваня, великое, теплое место!
— Так вот, братцы, — говорил Перстень, — это еще не диковина, остановить обоз или боярина ограбить, когда
вас десятеро на одного. А вот
была бы диковина, кабы один остановил да ограбил человек пятьдесят или боле!
— Ах
вы волчья сыть, травяные мешки! Ой, не
было б за нами погони!
— Спасибо
вам, добрые люди! — сказал он ласково, без обычного своего высокомерия, — кто б
вы ни
были, спасибо
вам!
— Нет, родимые. Куда мне, убогому! Нет ни вина, харчей, ни лошадям вашим корма. Вот на постоялом дворе, там все
есть. Там такое вино, что хоть бы царю на стол. Тесненько
вам будет у меня, государи честные, и перекусить-то нечего; да ведь
вы люди ратные, и без ужина обойдетесь! Кони ваши травку пощиплют… вот одно худо, что трава-то здесь такая… иной раз наестся конь, да так его разопрет, что твоя гора! Покачается, покачается, да и лопнет!
— Оборони бог, родимые! Коней можно привязать, чтоб не
ели травы; одну ночку не беда, и так простоят! А
вас, государи, прошу покорно, уважьте мою камору; нет в ней ни сена, ни соломы, земля голая. Здесь не то, что постоялый двор. Вот только, как
будете спать ложиться, так не забудьте перед сном прочитать молитву от ночного страха… оно здесь нечисто!
— Близко, родимые, совсем близко. Вот ступайте этою тропою; как выедете на большую дорогу, повернете влево, проедете не более версты, тут
вам будет и постоялый двор!
— Человече, — сказал ему царь, — так ли ты блюдешь честника? На что у тебе вабило, коли ты не умеешь наманить честника? Слушай, Тришка, отдаю в твои руки долю твою: коли достанешь Адрагана, пожалую тебя так, что никому из
вас такого времени не
будет; а коли пропадет честник, велю, не прогневайся, голову с тебя снять, — и то
будет всем за страх; а я давно замечаю, что нет меж сокольников доброго строения и гибнет птичья потеха!
— Вот как! — сказал царь, которому нравились ответы слепого, — так
вы муромцы, калашники, вертячие бобы! А
есть еще у
вас богатыри в Муроме?
— Слушайте, человеки, — сказал царь, — ступайте в Слободу, прямо во дворец, там ждите моего приезда, царь-де
вас прислал. Да чтоб
вас накормили и
напоили, а приеду домой, послушаю ваших сказок!
— Добро, добро, — сказали сокольники, — в другой раз побалякаем с
вами. Теперь едем кречета искать, товарища выручать. Не найдет Трифон Адрагана,
быть ему без головы; батюшка-царь не шутит!
— А кто же
вас научил песни
петь и сказки сказывать?
«Дам
вам, говорит, гору золотую, реку медвяную, сады-винограды, яблони кудрявы;
будете сыты да пьяны,
будете обуты-одеты!» Тут возговорил Иван Богослов: «Ай же ты спас милосердый!
— «Во гриднице княженецкой, у Владимира князя киевского,
было пированье почестный стол,
был пир про князей, бояр и могучих богатырей. А и
был день к вечеру, а и
был стол во полустоле, и послышалось всем за диво: затрубила труба ратная. Возговорил Владимир князь киевский, солнышко Святославьевич: „Гой еси
вы, князья, бояре, сильны могучие богатыри! Пошлите опроведать двух могучих богатырей: кто смеловал стать перед Киевом? Кто смеловал трубить ко стольному князю Владимиру?“
Им ответ держал премудрый царь, премудрый царь Давид Евсиевич: «Я
вам, братцы, про то скажу, про эту книгу Голубиную: эта книга не малая; сорока сажен долина ее, поперечина двадцати сажен; приподнять книгу, не поднять
будет; на руцех держать, не сдержать
будет; по строкам глядеть, все не выглядеть; по листам ходить, все не выходить, а читать книгу — ее некому, а писал книгу Богослов Иван, а читал книгу Исай-пророк, читал ее по три годы, прочел в книге только три листа; уж мне честь книгу — не прочесть, божию!
— «Им ответ держал премудрый царь, премудрый царь Давид Евсиевич: „Я
вам, братцы, и про то скажу, про то скажу,
вам поведаю: в Голубиной книге
есть написано: у нас Белый царь
будет над царями царь; он верует веру крещеную, крещеную, богомольную; он в матерь божию богородицу и в троицу верует неразделимую.
— Слушайте! — продолжал князь. — Все ли
вы хотите, чтоб я
был над
вами старшим? Может,
есть меж
вами такие, что не хотят меня?
— Говорят про
вас, — продолжал Серебряный, — что
вы бога забыли, что не осталось в
вас ни души, ни совести. Так покажите ж теперь, что врут люди, что
есть у
вас и душа и совесть. Покажите, что коли пошло на то, чтобы стоять за Русь да за веру, так и
вы постоите не хуже стрельцов, не хуже опричников!
— Ребятушки, — сказал Перстень разбойникам, — повздорили мы немного, да кто старое помянет, тому глаз вон!
Есть ли промеж
вас человек десять охотников со мной вместе к стану идти?
— Ну, братцы, — шепнул Перстень остальным товарищам, — ползите за мной под нехристей, только чур осторожно. Вишь, их всего-то человек двадцать, а нас девятеро; на каждого из
вас будет по два, а я на себя четырех беру. Как послышите, что Решето взвизгнул, так всем разом и загикать да прямо на них! Готовы, что ли?
— Идите с князем, ребятушки.
Вы вашим вчерашним делом заслужили вины свои; можете опять учиниться, чем прежде
были, а князь не оставит
вас!
— Добрые молодцы, — сказал Серебряный, — я дал царю слово, что не
буду уходить от суда его.
Вы знаете, что я из тюрьмы не по своей воле ушел. Теперь должен я сдержать мое слово, понести царю мою голову. Хотите ль идти со мною?
— Нет, ребятушки, — сказал Перстень, — меня не просите. Коли
вы и не пойдете с князем, все ж нам дорога не одна. Довольно я погулял здесь, пора на родину. Да мы же и повздорили немного, а порванную веревку как ни вяжи, все узел
будет. Идите с князем, ребятушки, или выберите себе другого атамана, а лучше послушайтесь моего совета, идите с князем; не верится мне после нашего дела, чтобы царь и его и
вас не простил!
— Афоня, — сказал он наконец, — тебе ведомо, что я твердо держусь моего слова. Я положил, что тот из
вас, кто сам собой или чрез бойца своего не устоит у поля, смерти предан
будет. Боец твой не устоял, Афоня!
— Довольно болтать! — сказал он грозно, переходя от насмешливости к явному гневу, — твои глупые речи, старик, показали, что ты добрым
будешь шутом. Надевай дурацкое платье!
Вы! — продолжал царь, повернувшись к опричникам, — помогите ему; он привык, чтоб ему прислуживали!
Вот и набрал ты всякой голи кабацкой, всякой скаредной сволочи, нарядил ее в рясы монашеские и сам монахом нарядился, и стали
вы днем людей резать, а ночью акафисты
петь.
— А
вас, за то, что
вы сами на мою волю отдались, я, так и
быть, помилую. Выкатить им пять бочек меду на двор! Ну что? Довольна ты, старая дура?
Я хотел вашего счастья, а насильно венчать
вас не
буду!
— Но сабель не довольно, — продолжал Иоанн. — Нужны
вам еще добрые брони. На тебя-то мы, примеривши, найдем, а на Ермака как бы за глаза не ошибиться. Какого он
будет роста?
— Не Аникин, а Аникьевич, — сказал царь с ударением на последнем слоге, — я тогда же велел ему
быть выше гостя и полным отчеством называться. И
вам всем указываю писаться с вичем и зваться не гостями, а именитыми людьми!