Неточные совпадения
Господь! Постигнуть дай Жуану,
Что смутно видел он вдали!
Души мучительную рану
Сознаньем правды исцели!
Но если, тщетно званный нами,
Он не поймет твоей
любви,
Тогда сверкающий громами
Свой гневный лик ему яви,
Да потрясет твой
зов могучий
Его, как голос судных труб!
Про мать он говорил с некоторой холодной и торжественной похвалой, как будто с целью предупредить всякое возражение по этому предмету; про тетку он отзывался с восторгом, но и с некоторой снисходительностью; про сестру он говорил очень мало и как будто бы стыдясь мне говорить о ней; но про рыженькую, которую по-настоящему
звали Любовью Сергеевной и которая была пожилая девушка, жившая по каким-то семейным отношениям в доме Нехлюдовых, он говорил мне с одушевлением.
Что-то такое новое, хорошее, еще не испытанное проснулось у ней в груди, не в душе, а именно — в груди, где теперь вставала с страшной силой жгучая потребность не того, что
зовут любовью, а более сильное и могучее чувство…
Моего младшего брата нянчила высокая, сухая, но очень стройная старушка, которую
звали Любовь Онисимовна. Она была из прежних актрис бывшего орловского театра графа Каменского, и все, что я далее расскажу, происходило тоже в Орле, во дни моего отрочества.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели
звать, и нет причины // Тебе на
зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова
любовь!
— Ольга
зовет тебя в деревню к себе гостить;
любовь твоя простыла, неопасно: ревновать не станешь. Поедем.
— Ах, что я наделал! — говорил он. — Все сгубил! Слава Богу, что Штольц уехал: она не успела сказать ему, а то бы хоть сквозь землю провались!
Любовь, слезы — к лицу ли это мне? И тетка Ольги не шлет, не
зовет к себе: верно, она сказала… Боже мой!..
Я, например, очень хорошо понял, что Александра Андреевна — ее Александрой Андреевной
звали — не
любовь ко мне почувствовала, а дружеское, так сказать, расположение, уважение, что ли.
Они воскрешали в памяти Самгина забытые им речи Серафимы Нехаевой о
любви и смерти, о космосе, о Верлене, пьесах Ибсена, открывали Эдгара По и Достоевского, восхищались «Паном» Гамсуна, утверждали за собою право свободно отдаваться
зову всех желаний, капризной игре всех чувств.