«Во имя короля и Sant’ officio! Сим объявляется всем христианам, Что дон Жуан, маркезе де Маранья, От церкви отлучается Христовой И вне законов ныне состоит. Все для него убежища закрыты, Не исключая божьих храмов. Всем, Кому его известно пребыванье, Вменяется в священный долг о нем Немедленно начальству донести. К кому ж он обратится, тот его Обязан выдать в руки местной власти, Под спасеньем вечного проклятья, — Таков над ним церковный приговор». Барабанный бой.
Нет: шаг за шагом, медленно вперед «Все далее и дале подвигаться, Вражду, и стыд, и совести боренье В последние убежища теснить, И гордую противницу мою, Самой ей к изумлению, заставить Мне сделаться послушною рабой, — Вот где была бы ценность обладанья, Вот что победой полной я б назвал!
На следующее утро барыня проснулась довольно поздно. Гаврило ожидал ее пробуждения для того, чтобы дать приказ к решительному натиску на Герасимово убежище, а сам готовился выдержать сильную грозу. Но грозы не приключилось. Лежа в постели, барыня велела позвать к себе старшую приживалку.
Зевая и потягиваясь, дремал Черевик у кума, под крытым соломою сараем, между волов, мешков муки и пшеницы, и, кажется, вовсе не имел желания расстаться с своими грезами, как вдруг услышал голос, так же знакомый, как убежище лени — благословенная печь его хаты или шинок дальней родственницы, находившийся не далее десяти шагов от его порога.
Убежище помещалось в опустевшем барском особняке, все комнаты которого давным-давно пришли в ветхость, за исключением громадной залы с паркетным полом, венецианскими окнами и белыми, крашенными известкой, кривыми от времени колоннами.