Неточные совпадения
Володя стоял минут пять, в стороне от широкой сходни, чтобы не мешать матросам,
то и дело проносящим тяжелые вещи, и посматривал на кипучую работу, любовался рангоутом и все более и более
становился доволен, что идет в море, и уж мечтал о
том, как он сам будет капитаном такого же красавца-корвета.
Один страх — плохое дело… при нем не может быть
той нравственной, крепкой связи начальника с подчиненными, без которой морская служба
становится в тягость…
Матросы
стали у орудий, и
тот самый пожилой артиллерист, который с таким сокрушением расставался с сыном, теперь напряженный, серьезный и, казалось, весь проникнутый важностью салюта, стоял у орудий, ожидая приказания начать его и взглядывая на мостик.
И ему бесконечно
стало жалко этих недоспанных минут, и он не
то обиженно, не
то раздраженно сказал молодому белобрысому вестовому...
После уж он мне объяснил, как с ним, можно сказать, первый раз во всю жизнь по-доброму заговорили, а в
те поры, как его
стали спрашивать, что ему старший офицер отчитывал, Егорка ничего не сказывал и ровно какой-то потерянный целый день ходил.
Иллюминатор
то выходил из воды, и крупные капли сыпались с него,
то бешено погружался в пенящуюся воду, и тогда в каюте
становилось темно.
Бастрюков свои куски
стал, было, предлагать Жаку, но
тот махал головой.
Отдохнув немного, моряки поехали далее. После спуска дорога снова поднималась кверху. Тропа
становилась шире и лучше. Лошади пошли скорее. Опять, как и в начале подъема,
то и дело показывались из-за зелени маленькие виллы и дачи. Вот и знаменитая вилла какого-то англичанина-банкира, выстроенная на самом хребте одной из гор. Наконец, на верхушке одного из отрогов показался и монастырь — высшее место в горах, до которого можно добраться на лошадях. Выше можно подниматься только пешком.
Содержатель кают-компании,
тот самый красивый блондин, который ушел в плавание, оставив на родине молодую жену, спустился по трапу к малайским лодкам и, держась за фалреп,
стал смотреть, что такое привезли. Он торговался, желая купить подешевле кур и ананасы.
И Ковшиков, желая хвастнуть,
стал врать немилосердным образом о
том, как он однажды выпил полведра — и хоть бы что…
Многое нравилось, но многое было несимпатичным — именно
то всеобщее стремление к богатству во что бы
то ни
стало, которое, казалось, придавало всей жизни слишком низменный характер и оставляло слишком мало времени для духовных потребностей.
Его в доме обласкали, как родного, сама мисс Клэр что-то очень подробно
стала расспрашивать о России, о
том, как там живут, о родных Володи.
В зале было прохладно. В настежь открытые большие окна врывался чудный аромат от цветника, разбитого в саду. Все шумно
стали рассаживаться и заказывать себе блюда. Так как вкусы у моряков были разнообразные,
то хозяину-французу пришлось обходить каждого и запоминать, кто чего желает. Расторопные лакеи-канаки в своих белых куртках и шароварах бесшумно выходили, получая приказания хозяина на канацком языке.
— То-то оно и есть. Сподобились и матросики, братцы… Теперь пропадет эта лютость самая на флоте. Про-па-дет! И матрос, братцы, правильный
станет… Хорошо будет служить. На совесть, значит, а не из-за страха.
Между
тем разговоры в капитанской каюте
становились шумнее, и не только король и его дядя, но даже и мистер Вейль непрочь был оставить Гонолулу и пост первого министра и поступить на «Коршун» хотя бы помощником милейшего мистера Кенеди, ирландца, учителя английского языка, который, в свою очередь, кажется, с большим удовольствием променял бы свои занятия и свое небольшое жалованье на обязанности и пять тысяч долларов содержания первого министра гавайского короля.
— А потому, ваше благородие, что, по моему матросскому понятию, народ здесь вовсе кроткий, и, значит, королю надо быть кротким, а
то долго ли этих самых канаков обидеть… Они все стерпят… бунтовать не
станут, хоть расказни их…
Однако ничто не предвещало «штормяги», как выражался старший штурман, и «Коршун» благополучно приближался к берегам Японии. И чем ближе было Хакодате,
тем озабоченнее
становился старший офицер.
Теперь он лихой моряк, позабывший и адмирала и думающий только о
том, как бы щегольски прорезать корму «адмирала» и
стать на якорь, как следует доброму судну.
Глядя на «Коршун», можно было подумать, что он давно стоит на рейде, — так скоро на нем убрались. И все на нем — и офицеры, и матросы — чувствуя, что «Коршун» не осрамился и
стал на якорь превосходно, как-то весело и удовлетворенно глядели. Даже доктор проговорил, обращаясь к Андрею Николаевичу, когда
тот, четверть часа спустя, вбежал в кают-компанию, чтобы наскоро выкурить папироску...
— А
то другой и неглупый человек видит много интересного и по морскому делу и так вообще, а написать не умеет… да… И ни с кем не может поделиться своими сведениями, напечатать их, например, в «Морском Сборнике» [Первые
статьи Станюковича были напечатаны в «Морском Сборнике». — Ред.]… И это очень жаль.
И затем старый моряк не без негодования
стал говорить, что эти миссионеры делают много зла в Кохинхине. Вместо
того чтобы спасать души, они развращают население и заводят интриги.
Нечего и говорить, что такие знаки благоволения окончательно привели в восторг Володю, и, покрасневши до макушки своих кудрявых волос, он, разумеется, прерывающимся от волнения голосом обещал прислать и карточку и написать письмо и, расставшись затем с англичанкой, побежал в свою каюту и
стал рассматривать карточку с
тем благоговейным восторгом, с каким один сингалезец в Сингапуре глядел в храме на статую Будды.
Ашанин не желал ничего лучшего. Весь вспыхивая не
то от удовольствия, не
то от смущения, что его
статья будет прочтена таким человеком, как капитан, Ашанин взволнованно проговорил...
— То-то, на вас я надеюсь… Эка славно-то как
стало… И ночь светленькая… все видно! — воскликнул Степан Ильич, осматривая в бинокль еще раз горизонт. — А парусов, пожалуй, и не придется ставить… Ветерок еле вымпел раздувает… Ну, что, как вам понравился этот подлюга-туман? Верно, такого никогда еще не видали?
— И если
стать на эту точку зрения,
то я должен бы не спешить на помощь товарищу, а думать о собственном благополучии. Многие адмиралы одобрили бы такое благоразумие,
тем более что и правила его предписывают… Но все вы, господа, конечно, поступили бы точно так, как и я, и наплевали бы на правила, а торопились бы на помощь бедствующему судну, не думая о
том, что скажет начальство, хотя бы вы знали, что оно и отдаст вас под суд… Не правда ли, Ашанин?
Еще бы не торопить! Оставшись один на вахте, пока капитан со старшим офицером пили чай в капитанской каюте, он чуть было не прозевал, что на флагманском корвете отдали рифы и ставят брамсели. И это было сделано как раз в
то время, когда луна спряталась за облака и ночь
стала темней. Спасибо сигнальщику, который, не спуская подзорной трубы с «Витязя», заметил его маневры и доложил об этом Невзорову.
А на «Витязе», казалось, все еще не теряли надежды обмануть бдительность «Коршуна» и уйти от него. Когда луна скрывалась за облаками, и
становилось темней, «Витязь» вдруг делал поворот и ложился на другой галс,
то неожиданно спускался на фордевинд,
то внезапно приводил к ветру, — но «Коршун» делал
то же самое и шел по пятам беспокойного адмирала.
Капитан спустился в свою каюту, а Лопатин, безмятежно проспавший семь часов,
стал на наветренной стороне мостика и, обдуваемый ветром,
то поглядывал на надувшиеся паруса,
то на «Витязя».
На «Витязе»
тем временем взвился новый сигнал: «Лечь в дрейф», и Ашанин, первый раз в жизни производивший такой маневр,
стал командовать, напрасно стараясь скрыть волнение, овладевшее им и сказывающееся в дрожащих нотках его громкого, звучного голоса.
Володя видит вслед за
тем, как проясняются лица у капитана и у старшего офицера, как на всем корвете исчезает атмосфера тишины и страха, и все
стали словно бы удовлетворенными и спокойными только потому, что «Витязь» не отстал от «Коршуна» и не осрамился.
Все
становились нетерпеливее и раздражительнее, готовые из-за пустяка поссориться, и каждый из офицеров чаще, чем прежде, искал уединения в душной каюте, чтобы, лежа в койке и посматривая на иллюминатор, омываемый седой волной, отдаваться невольно тоскливым думам и воспоминаниям о
том, как хорошо теперь в теплой уютной комнате среди родных и друзей.
Неразговорчивый в последнее время лейтенант Поленов
стал оживленно рассказывать о
том, как он возвращался из кругосветного плавания пять лет
тому назад и как они торопились, чтобы попасть в Кронштадт до заморозков.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж
тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В
той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком
стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Ей-ей! не
то, чтоб содрогнулась // Иль
стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь не шевельнулась; // Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней // Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести // И — и не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости //
Стал оживляться разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал без глупого жеманства, // И прерывал его меж
тем // Разумный толк без пошлых
тем, // Без вечных истин, без педантства, // И не пугал ничьих ушей // Свободной живостью своей.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче
стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
П.А. Катенин (коему прекрасный поэтический талант не мешает быть и тонким критиком) заметил нам, что сие исключение, может быть и выгодное для читателей, вредит, однако ж, плану целого сочинения; ибо чрез
то переход от Татьяны, уездной барышни, к Татьяне, знатной даме,
становится слишком неожиданным и необъясненным.