Неточные совпадения
Как часто в такие минуты он мысленно переносился в эту
теплую, освещенную мягким светом висячей лампы, уютную, хорошо знакомую ему столовую
с большими старинными часами на стене,
с несколькими гравюрами и старым дубовым буфетом, где все в сборе за круглым столом, на котором поет свою песенку большой пузатый самовар, и, верно, вспоминают своего родного странника по морям.
Сухощавый, небольшого роста пожилой человек в стареньком
теплом пальто и старой походной фуражке, проведший большую часть своей полувековой труженической жизни в плаваниях, всегда ревнивый и добросовестный в исполнении своего долга и аккуратный педант, какими обыкновенно бывали прежние штурмана, внимательно посмотрел на горизонт, взглянул на бежавшие по небу кучевые темные облака, потянул как будто воздух своим длинноватым красным носом
с желтым пятном, напоминавшим о том, как Степан Ильич отморозил себе лицо в снежный шторм у берегов Камчатки еще в то время, когда красота носа могла иметь для него значение, и проговорил...
Охая, зевая и крестясь, они быстро спрыгивали
с коек, одевались, натягивая поверх
теплых шерстяных рубах свои куцые пальтишки, повязывали шеи гарусными шарфами и, перекидываясь словами, поднимались наверх на смену товарищам, уже предвкушавшим наслаждение койки.
Почтенный Степан Ильич, проплававший более половины своей пятидесятилетней жизни и видавший немало бурь и штормов и уверенный, что кому суждено потонуть в море, тот потонет, стоял в своем
теплом стареньком пальто, окутанный шарфом,
с надетой на затылок старенькой фуражкой, которую он называл «штормовой»,
с таким же спокойствием,
с каким бы сидел в кресле где-нибудь в комнате и покуривал бы сигару.
В первый день рождества Христова, встреченный далеко от родины, под тропиками, среди
тепла, под ярко-голубым небом,
с выси которого сверкало палящее солнце, матросы
с утра приоделись по-праздничному: в чистые белые рубахи. Все побрились и подстриглись, и лица у всех были торжественные. Не слышно было на баке обычных шуток и смеха — это все еще будет после, а теперь матросы ожидали обедни.
Вся палуба полна теперь голыми телами, на которые льются струи воды из двух брандспойтов, шланги которых опущены за борт. Раздается смех и фырканье. Каждый старается попасть под струю
теплой (23—24°
С) океанской воды.
И песня лилась за песней, то полная шири и грусти, то полная веселья и удали, среди
тепла и блеска тропиков, среди далекого океана, напоминая слушателям далекую родину
с ее черными избами, морозами, бездольем и убожеством, горем и удалью.
Действительно, густой туман заволакивал выход
с рейда, а на рейде носился легкий туман. Солнце казалось тусклым пятном. Было
тепло и сыро и пахло банным воздухом.
— Конечно, сигнал: сниматься
с якоря! — крикнул лейтенант Поленов, уже сдавший вахту старшему офицеру и сбежавший вниз, чтобы надеть
теплое пальто.
Она все сидела, точно спала — так тих был сон ее счастья: она не шевелилась, почти не дышала. Погруженная в забытье, она устремила мысленный взгляд в какую-то тихую, голубую ночь, с кротким сиянием,
с теплом и ароматом. Греза счастья распростерла широкие крылья и плыла медленно, как облако в небе, над ее головой.
Это было существо доброе, умное, молчаливое,
с теплым сердцем; но, бог знает отчего, от долгого ли житья в деревне, от других ли каких причин, у ней на дне души (если только есть дно у души) таилась рана, или, лучше сказать, сочилась ранка, которую ничем не можно было излечить, да и назвать ее ни она не умела, ни я не мог.
Его опять охватила красота сестры — не прежняя, с блеском,
с теплым колоритом жизни, с бархатным, гордым и горячим взглядом, с мерцанием «ночи», как он назвал ее за эти неуловимые искры, тогда еще таинственной, неразгаданной прелести.
Неточные совпадения
Промозглый сырой чулан
с запахом сапогов и онуч гарнизонных солдат, некрашеный стол, два скверных стула,
с железною решеткой окно, дряхлая печь, сквозь щели которой шел дым и не давало
тепла, — вот обиталище, где помещен был наш <герой>, уже было начинавший вкушать сладость жизни и привлекать внимание соотечественников в тонком новом фраке наваринского пламени и дыма.
Самосвистов явился в качестве распорядителя: выбранил поставленных часовых за то, что небдительно смотрели, приказал приставить еще лишних солдат для усиленья присмотра, взял не только шкатулку, но отобрал даже все такие бумаги, которые могли бы чем-нибудь компрометировать Чичикова; связал все это вместе, запечатал и повелел самому солдату отнести немедленно к самому Чичикову, в виде необходимых ночных и спальных вещей, так что Чичиков, вместе
с бумагами, получил даже и все
теплое, что нужно было для покрытия бренного его тела.
Верста
с цифрой летит тебе в очи; занимается утро; на побелевшем холодном небосклоне золотая бледная полоса; свежее и жестче становится ветер: покрепче в
теплую шинель!.. какой славный холод! какой чудный, вновь обнимающий тебя сон!
Не успел он выйти на улицу, размышляя об всем этом и в то же время таща на плечах медведя, крытого коричневым сукном, как на самом повороте в переулок столкнулся тоже
с господином в медведях, крытых коричневым сукном, и в
теплом картузе
с ушами.
Она в кумачах, в кичке [Кичка — старинный праздничный головной убор замужней женщины.]
с бисером, на ногах коты, [Коты —
теплая женская обувь.] щелкает орешки и посмеивается.