Неточные совпадения
Сухощавый, небольшого роста пожилой человек в стареньком теплом пальто и старой походной фуражке, проведший большую часть своей полувековой труженической жизни в плаваниях, всегда ревнивый и добросовестный в исполнении своего долга и аккуратный педант, какими обыкновенно бывали прежние штурмана, внимательно
посмотрел на горизонт, взглянул
на бежавшие по небу кучевые темные облака, потянул как будто воздух своим длинноватым красным носом с желтым пятном, напоминавшим о том, как Степан Ильич отморозил себе лицо в снежный шторм у
берегов Камчатки еще в то время, когда красота носа могла иметь для него значение, и проговорил...
А тот стоит и вовсе ошалел, во все глаза
смотрит, потому его почти никогда не отпускали
на берег… знали, что пропьет с себя все или что-нибудь скрадет, что плохо лежит.
Французы-пассажиры радостно
смотрели на родные
берега.
Володя, конечно, поехал
на берег, но
смотреть было решительно нечего. Маленький городишко, напоминающий наши захолустья, в котором не более двухсот домиков, расположен у подошвы голых гор. Ни кусточка, ни зелени… Только у дома какого-то портограндского аристократа стоят три одинокие тощие пальмы, заботливо обнесенные плетнем, да у виллы английского консула, построенной
на горе, зеленеется хорошо разведенный сад.
Они исчезли из глаз, а Володя все еще раздумчиво
смотрел на океан, находясь под сильным впечатлением рассуждений матроса. И в голове его проносились мысли: «И с таким народом, с таким добрым, всепрощающим народом да еще быть жестоким!» И он тут же поклялся всегда
беречь и любить матроса и, обращаясь к Бастрюкову, восторженно проговорил...
Шоколадный полуголый малаец, красиво сложенный, с шапкой черных, как смоль, жестких курчавых волос, поставил парус, Ашанин сел
на руль, и шлюпка ходко пошла с попутным ветром к Батавии, которая издали, если
смотреть в бинокль, казалась непривлекательным серым пятном
на низменном, сливающемся с водой
береге.
Все выходили
на палубу и становились во фронт расфранченные, с веселыми лицами. Еще бы! Почти два месяца не видали
берега! Всем хочется погулять,
посмотреть на зелень, повидать чужой город и… выпить вволю.
— Будь это с другим капитаном, я, братцы, чарок десять выдул бы, — хвалился Ковшиков потом
на баке. — Небось не
смотрел бы этому винцу в глаза. А главная причина — не хотел огорчать нашего голубя… Уж очень он добер до нашего брата… И ведь пришло же в голову чем пронять!.. Поди ж ты… Я, братцы, полагал, что по крайней мере в карцырь посадит
на хлеб,
на воду да прикажет не
берег не пускать, а он что выдумал?!. Первый раз, братцы, такое наказание вижу!
День стоял хороший,
на реке было не особенно жарко, и наш молодой человек — один среди чужих людей — то наблюдал этих чужих людей, то
посматривал на пустынные
берега реки и бесчисленные рукава и протоки, по которым одно за другим шли суда французской эскадры.
Старший штурман, серьезный, озабоченный и недовольный, каким он бывал всегда, когда «Коршун» плыл вблизи
берегов, или когда была такая погода, что нельзя было поймать солнышка и определиться астрономически, и приходилось плыть по счислению, частенько
посматривал на карту, лежавшую в штурманской рубке, и затем поднимался
на мостик и подходил к компасу взглянуть, по румбу ли правят, и взглядывал сердито
на окружавшую мглу, точно стараясь пронизать ее мысленным взором и убедиться, что течение не отнесло корвет к
берегу или к какому-нибудь острову
на пути.
Левко
посмотрел на берег: в тонком серебряном тумане мелькали легкие, как будто тени, девушки в белых, как луг, убранный ландышами, рубашках; золотые ожерелья, монисты, дукаты блистали на их шеях; но они были бледны; тело их было как будто сваяно из прозрачных облак и будто светилось насквозь при серебряном месяце. Хоровод, играя, придвинулся к нему ближе. Послышались голоса.
Хорошо сидеть с ними и, слушая простое, понятное,
смотреть на берега Камы, на сосны, вытянутые, как медные струны, на луга, где от половодья остались маленькие озера и лежат, как куски разбитого зеркала, отражая синее небо.
Неточные совпадения
Луна тихо
смотрела на беспокойную, но покорную ей стихию, и я мог различить при свете ее, далеко от
берега, два корабля, которых черные снасти, подобно паутине, неподвижно рисовались
на бледной черте небосклона.
Оба сидели рядом, грустные и убитые, как бы после бури выброшенные
на пустой
берег одни. Он
смотрел на Соню и чувствовал, как много
на нем было ее любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят. Да, это было странное и ужасное ощущение! Идя к Соне, он чувствовал, что в ней вся его надежда и весь исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и вдруг теперь, когда все сердце ее обратилось к нему, он вдруг почувствовал и сознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем был прежде.
— Что кричишь-то? Я сам закричу
на весь мир, что ты дурак, скотина! — кричал Тарантьев. — Я и Иван Матвеич ухаживали за тобой,
берегли, словно крепостные, служили тебе,
на цыпочках ходили, в глаза
смотрели, а ты обнес его перед начальством: теперь он без места и без куска хлеба! Это низко, гнусно! Ты должен теперь отдать ему половину состояния; давай вексель
на его имя; ты теперь не пьян, в своем уме, давай, говорю тебе, я без того не выйду…
Юношей он инстинктивно
берег свежесть сил своих, потом стал рано уже открывать, что эта свежесть рождает бодрость и веселость, образует ту мужественность, в которой должна быть закалена душа, чтоб не бледнеть перед жизнью, какова бы она ни была,
смотреть на нее не как
на тяжкое иго, крест, а только как
на долг, и достойно вынести битву с ней.
Очень пыльно было в доме, и эта пыльная пустота, обесцвечивая мысли, высасывала их. По комнатам, по двору лениво расхаживала прислуга, Клим
смотрел на нее, как
смотрят из окна вагона
на коров вдали, в полях. Скука заплескивала его, возникая отовсюду, от всех людей, зданий, вещей, от всей массы города, прижавшегося
на берегу тихой, мутной реки. Картины выставки линяли, забывались, как сновидение, и думалось, что их обесцвечивает, поглощает эта маленькая, сизая фигурка царя.