Неточные совпадения
— Точно так, Владимир Ашанин! — громко, сердечно и почему-то весело отвечал Володя и сразу почувствовал себя как-то
просто и легко,
не чувствуя никакого страха и волнения, как только встретил этот спокойно-серьезный, вдумчивый и в то же время необыкновенно мягкий, проникновенный взгляд больших серых глаз капитана.
Вопрос о том, чтобы
не ругаться, даже и
не обсуждался. Он
просто встречен был дружным общим смехом.
«Разве вперед смотреть?», — думал он, и ему казалось, что он должен это сделать. Ведь часовые могут задремать или
просто так-таки прозевать огонь встречного судна, и корвет вдруг врежется в его бок… Он, Володя Ашанин, обязан предупредить такое несчастие… И ему хотелось быть таким спасителем. И хоть он никому ничего
не скажет, но все узнают, что это он первый увидал огонь, и капитан поблагодарит его.
К концу вахты уж он свыкся с темнотой и, менее возбужденный, уже
не видал ни воображаемых огоньков, ни камней, ни судов, и
не без некоторого сожаления убедился, что ему спасителем
не быть, а надо
просто исполнять свое маленькое дело и выстаивать вахту, и что и без него безопасность корвета зорко сторожится там, на мостике, где вырисовываются темные фигуры вахтенного начальника, младшего штурмана и старшего офицера.
— Что вы… что вы, Василий Васильевич… Я вовсе
не потому…
Просто бессонница! — деликатно сочинял старший офицер, которому смертельно хотелось спать.
Часовые с бака и вахтенный гардемарин чуть ли
не каждые пять минут тревожно давали знать, что «зеленый огонь под носом!», «красный огонь справа!» или
просто: «огонь!» [На всех судах ночью должны быть «огни», то есть зажженные фонари.
Хотя вид этих черных, полуголых, а то и почти голых «арапов», как называли негров матросы, и возбуждал некоторые сомнения в том, что они созданы по подобию божию и вполне принадлежат к человеческой расе (были даже смелые попытки со стороны матроса Ковшикова,
не без присущей ему отваги, приравнять негров
не то к обезьянам,
не то, прости господи, к бесхвостым чертям), тем
не менее, отношение к ним матросов было самое дружелюбное и в некоторых случаях даже
просто трогательное, свидетельствующее о терпимости и о братском отношении простого русского человека ко всем людям, хотя бы они были «арапы» да еще сомнительного людского происхождения.
Предположения на баке о том, что эти «подлецы арапы», надо полагать, и змею, и ящерицу, и крысу, словом, всякую нечисть жрут, потому что их голый остров «хлебушки
не родит», нисколько
не помешали в тот же вечер усадить вместе с собой ужинать тех из «подлецов», которые были в большем рванье и
не имели корзин с фруктами, а были гребцами на шлюпках или
просто забрались на корвет поглазеть. И надо было видеть, как радушно угощали матросы этих гостей.
— Еще и как-то хорошо, милый барин!
Просто и нельзя сказать, как хорошо! Ишь, ведь оно выходит какое ласковое да приветное. Радуйся, мол, на меня всякая божья тварь, зла
не думай… Пользуйся теплом и благодари господа!
Глаз
просто утомлялся от разнообразия красоты, от этой роскоши листвы и цветов, от этой высоты деревьев, от их громадных стволов, и Володя, обращаясь за разъяснениями к доктору, только жалел, что сам ничего
не смыслит в ботанике.
— И врешь! Ты, значит,
не понимаешь, что я говорю… Я говорю, что буду строгим блюстителем закона во всей его полноте, а ты посылаешь меня в самую беззаконную страну… Это вовсе
не остроумно…
просто даже глупо…
С водолазом дело обошлось
просто: его взяли за шиворот и, к немалому его изумлению, отвели в гардемаринскую каюту и привязали на веревку, а обезьяны решительно
не давались, несмотря даже на куски сахара, которые поочередно и Федотов и другие матросы протягивали и Егорушке и Соньке с коварным намерением захватить их.
Завтрак у капитана прошел оживленно. Василий Федорович был, как всегда, радушен и гостеприимен, держал себя так
просто, по-товарищески, что каждый чувствовал себя свободно,
не думая, что находится в гостях у своего начальника. В нем было какое-то особенное умение
не быть им вне службы.
Более всего донимал он мичманов и гардемаринов, требуя их почти каждый вечер в капитанскую каюту, которую занимал, и заставлял их слушать то, что он читал, — преимущественно историю морских войн, а то и
просто литературные произведения, — и боже сохрани было
не слушать или
не уметь повторить прочитанного!
Они заспорили, и Ашанин убедился, что этот молодой, блестящий офицер смотрит на темные расы с ненавистью и презрением,
не допускающими никаких сомнений. Но, разумеется, Ашанин
не обобщил этого факта, тем более, что впоследствии имел случай убедиться, что среди французских офицеров есть совсем другие люди. Вообще же большая часть офицеров, с которыми он встречался,
не произвела на него хорошего впечатления, а система жестокости, проявляемая ими относительно возмутившихся,
просто поражала его впоследствии.
— Очень
просто. Задул с моря норд-ост и быстро усилился до степени шторма, а рейд в Дуэ открыт для этого ветра. Уйти в море уж было невозможно, и капитан должен был выдержать шторм на якорях. Якоря
не выдержали, на беду машина слаба,
не выгребала против ветра, и клипер бросило на камни…
—
Просто адмирал самодур, вот и все. Ему, видно, спать
не хочется, он и чудит! — вставил ревизор, лейтенант Первушин.
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было
просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги
не глядел.
Но вот толпа заколебалась, // По зале шепот пробежал… // К хозяйке дама приближалась, // За нею важный генерал. // Она была нетороплива, //
Не холодна,
не говорлива, // Без взора наглого для всех, // Без притязаний на успех, // Без этих маленьких ужимок, // Без подражательных затей… // Всё тихо,
просто было в ней, // Она казалась верный снимок // Du comme il faut… (Шишков, прости: //
Не знаю, как перевести.)
Друзья мои, что ж толку в этом? // Быть может, волею небес, // Я перестану быть поэтом, // В меня вселится новый бес, // И, Фебовы презрев угрозы, // Унижусь до смиренной прозы; // Тогда роман на старый лад // Займет веселый мой закат. //
Не муки тайные злодейства // Я грозно в нем изображу, // Но
просто вам перескажу // Преданья русского семейства, // Любви пленительные сны // Да нравы нашей старины.
Особенно поразил его какой-то Петр Савельев Неуважай-Корыто, так что он
не мог
не сказать: «Экой длинный!» Другой имел прицепленный к имени «Коровий кирпич», иной оказался
просто: Колесо Иван.
В ту ж минуту приказываю заложить коляску: кучер Андрюшка спрашивает меня, куда ехать, а я ничего
не могу и говорить, гляжу
просто ему в глаза, как дура; я думаю, что он подумал, что я сумасшедшая.