Неточные совпадения
Вместе с другими четырьмя гардемаринами, окончившими курс, он удостоился чести исполнять должность «подвахтенного», т. е., быть непосредственным помощником вахтенного офицера и стоять с ним вахты (дежурства), во
время которых он безотлучно должен был находиться наверху — на баке и следить за немедленным исполнением приказаний вахтенного офицера, наблюдать за парусами на фок-мачте, за кливерами [Кливера — косые треугольные паруса, ставящиеся впереди фок-мачты, на носу судна.], за часовыми на носу, смотрящими вперед, за исправностью ночных огней, —
одним словом, за всем, что находилось
в его районе.
В самом деле, приказание это шло вразрез с установившимися и освященными обычаем понятиями о «боцманском праве» и о педагогических приемах матросского обучения. Без этого права, казалось, — и не
одним только боцманам
в те
времена казалось, — немыслим был хороший боцман, наводящий страх на матросов.
Тем
временем доктор вместе со старшим офицером занимались размещением спасенных. Капитана и его помощника поместили
в каюту, уступленную
одним из офицеров, который перебрался к товарищу; остальных —
в жилой палубе. Всех одели
в сухое белье, вытерли уксусом, напоили горячим чаем с коньяком и уложили
в койки. Надо было видеть выражение бесконечного счастья и благодарности на всех этих лицах моряков, чтобы понять эту радость спасения. Первый день им давали есть и пить понемногу.
Дорога была
в высшей степени живописна и
в то же
время, чем выше, тем более казалась опасной и возбуждала у непривычных к таким горным подъемам нервное напряжение, особенно когда пришлось ехать узенькой тропинкой, по
одной стороне которой шла отвесная гора, а с другой — страшно взглянуть! — глубокая пропасть, откуда долетал глухой шум воды, бежавшей по каменьям.
А
одного негра, необыкновенно симпатичного юношу, лет 17, который приехал
в лохмотьях на корвет и начал помогать матросам, без всякого вызова, тянуть какую-то снасть, улыбаясь при этом своими влажными на выкате глазами и скаля из-за раскрытых толстых губ ослепительные зубы, — того негра так матросы просто пригрели своим расположением, и во все
время стоянки корвета
в Порто-Гранде этот негр Паоло, или «Павла», как перекрестили его матросы, целые дни проводил на корвете.
Старший штурман, сухой и старенький человек, проплававший большую часть своей жизни и видавший всякие виды,
один из тех штурманов старого
времени, которые были аккуратны, как и пестуемые ими хронометры, пунктуальны и добросовестны, с которыми, как
в старину говорили, капитану можно было спокойно спать, зная, что такой штурман не прозевает ни мелей, ни опасных мест, вблизи которых он чувствует себя беспокойным, — этот почтенный Степан Ильич торопливо допивает свой третий стакан, докуривает вторую толстую папиросу и идет с секстаном наверх брать высоты солнца, чтобы определить долготу места.
Гонконг, блестящий город дворцов, прелестных зданий и превосходных улиц, этот город, высеченный
в скале острова и, благодаря предприимчивости и энергии своих хозяев-англичан, ставший
одним из важнейших портов Востока и по военному значению, и по торговле, — этот Гонконг
в то же
время является «rendes vous» [Местом встречи (франц.).] китайских пиратов, и
в его населенном, многолюдном и грязном китайском квартале, несмотря на английскую полицию, живут самые отчаянные разбойники, скрывающиеся от китайских властей.
В то
время, когда капитан Смит проклинал подлецов-пиратов и жаловался на свое правительство, находя, что оно недостаточно круто обращается с Китаем, к корме «Маргариты» приближались
одна за другой три джонки под парусами, шедшие с моря.
Во
время двухнедельной стоянки
в Гонконге пришлось
одному матросу с «Коршуна» познакомиться с английским судом.
Рассказы шведа дышали чем-то фантастичным и вместе с тем страшным и жестоким о первых
временах поисков золота
в Калифорнии, где
в одну неделю,
в один день, люди, случалось, делались богатыми. Но швед, как и масса других золотоискателей, горько разочаровался. Он не разбогател, хотя и находил золото, он отдавал его за провизию, за обувь и платье, за инструменты, за вино. Наживались главным образом поставщики и торгаши, нахлынувшие вслед за пионерами, а не самые пионеры.
Володя успел хорошо ознакомиться с городом и первое
время с особенным интересом наблюдал американские нравы и на улицах, и
в конках, и
в ресторанах, и
в театрах, пока не потерял своей головы и сердца
в семье
одного почтенного доктора, черноглазая дочь которого, хорошенькая семнадцатилетняя мисс Клэр, являлась магнитом для Ашанина.
В первый же день, как Володя съехал на берег и после прогулки по городу зашел
в так называемый «устричный салон», то есть маленький ресторан, где специально ели устрицы и пили пиво, разносимое молодой чешкой, — почти вся прислуга и
в отелях и частных домах была
в то
время из представителей славянского племени (чехов) и чернокожих — и среди ряда стульев у столиков сел вместе с доктором за
один столик, Володя просто-таки ошалел
в первое мгновение, когда, опершись на спинку своего стула, увидал по бокам своей головы две широкие грязные подошвы сапог.
— Всех наверх
в дрейф [Лечь
в дрейф — расположить паруса таким образом, чтобы от действия ветра на
одни из них судно шло вперед, а от действия его на другие — пятилось назад. Во
время лежания
в дрейфе судно попеременно то подвигается вперед, то назад, а следовательно остается почти на
одном и том же месте.] ложиться! Топселя [Особый вид парусов.] долой! Фок и грот на гитовы [Гитовы — снасти, которыми убираются паруса;]! Баркас к спуску!
Старший офицер, Андрей Николаевич, недаром был
одним из тех честных моряков старого
времени, который сам действовал всегда честно и открыто, не мог терпеть фальши и неискренности
в других и грубо обрывал всякие сплетни и нашептывания, считая недостойным делом их слушать.
— Ну, теперь ничего подобного нет… Вы вот сообщите вашему почтенному дядюшке, какая разница между тем, что он видел
в 1825 году, и что вы увидите
в 1861 [Ошибка
в дате. Король Камеамеа посетил корвет «Калевала»
в 1862 году. — Ред.]… Ну, до свидания. Желаю весело провести
время… На набережной есть хороший отель… Прежде его держал
один француз…
— Вовсе простой народ! — пояснял боцман свои впечатления боцману Никифорову, отдыхая после ругани во
время утренней уборки на якорной лапе. — Намедни зашел я
в один ихний домишко… Прошу воды испить. Так и воды дали, да еще апельсинов нанесли. «Ешь, мол!» Я им, значит, монету предлагаю за апельсины… Ни за что! Обиделись даже. Вовсе простой народ! — снова повторил Федотов.
Познакомился Ашанин и с патерами. Вернее, они сами пожелали с ним познакомиться, и однажды поздно вечером, когда он мечтательно любовался звездами, сидя
в лонгшезе на палубе, они подошли к нему и заговорили. Разговор на этот раз был малозначащий. Говорили о прелести плавания, о красоте неба, — при этом
один из патеров выказал серьезные астрономические познания, — о Кохинхине и ее обитателях и затем ушли, выразив удовольствие, что так приятно провели
время в обществе русского офицера.
К вечеру канонерка подошла к Барии, находящейся у реки того же названия и составляющей главный пункт у западной границы французской колонии. Прежде тут был большой город, но во
время войны французы сожгли его, оставив нетронутой
одну деревню анамитов-католиков. Теперь французы все помещаются
в форте и
в деревне, и помещаются очень плохо. Начальник барийского гарнизона, он же и начальник провинции, принял Ашанина с чисто французской любезностью и предложил ему поместиться у поручика-префекта.
Стараясь показать вид, что он нисколько не трусит, он перекидывался словами с поручиком Робеном и как будто особенно интересовался незначащим разговором и
в то же
время думал: а вдруг
одна из этих шальных пуль хватит его, и он, неизвестно из-за чего, будет убит, когда жить так хочется, и впереди предстоит еще так много хорошего, светлого, радостного.
Еще бы не торопить! Оставшись
один на вахте, пока капитан со старшим офицером пили чай
в капитанской каюте, он чуть было не прозевал, что на флагманском корвете отдали рифы и ставят брамсели. И это было сделано как раз
в то
время, когда луна спряталась за облака и ночь стала темней. Спасибо сигнальщику, который, не спуская подзорной трубы с «Витязя», заметил его маневры и доложил об этом Невзорову.
За это
время «Коршун» провел месяц на стоянке
в Хакодате, крейсировал
в Беринговом проливе и побывал еще раз
в С.-Франциско, где Ашанин на
одном балу встретился с бывшей мисс Клэр Макдональд, недавно вышедшей замуж за богатейшего банкира Боунта, и, надо правду сказать, не обнаруживал особенного волнения.
— А не забыли, как мы штормовали
в Индийском океане и ни туда, ни сюда — почти на
одном месте толклись? А вы все это
время, задравши ноги,
в койке отлеживались?
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также
в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он
в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая
в шуме и
в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не
один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений //
В то
время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел
один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то журнал.