Неточные совпадения
Ах, сколько раз потом в плавании, особенно в непогоды и штормы, когда корвет, словно щепку, бросало на рассвирепевшем седом океане, палуба убегала из-под ног, и грозные валы перекатывались через бак [Бак — передняя
часть судна.], готовые смыть неосторожного моряка, вспоминал молодой человек с какой-то особенной жгучей тоской всех своих близких, которые
были так далеко-далеко.
Володя ушел от капитана, почти влюбленный в него, — эту влюбленность он сохранил потом навсегда — и пошел разыскивать старшего офицера. Но найти его
было не так-то легко. Долго ходил он по корвету, пока, наконец, не увидал на кубрике [Кубрик — матросское помещение в палубе, передней
части судна.] маленького, широкоплечего и плотного брюнета с несоразмерно большим туловищем на маленьких ногах, напоминавшего Володе фигурку Черномора в «Руслане», с заросшим волосами лицом и длинными усами.
Напрасно!.. Старший офицер ничего не слыхал, и его маленькая, подвижная фигурка уже
была на верхней палубе и в сбитой на затылок фуражке неслась к юту [Ют — задняя
часть судна.].
К восьми часам утра, то
есть к подъему флага и гюйса [Гюйс — носовой флаг [на военных кораблях поднимается во время стоянки на якоре]. — Ред.], все — и офицеры, и команда в чистых синих рубахах —
были наверху. Караул с ружьями выстроился на шканцах [Шканцы —
часть палубы между грот-мачтой и ютом.] с левой стороны. Вахтенный начальник, старший офицер и только что вышедший из своей каюты капитан стояли на мостике, а остальные офицеры выстроились на шканцах.
Таким образом, Володе
было куда убрать все белье, вещи и
часть своего платья.
— Кроме того, вам не мешает познакомиться и с машиной корвета… Потом
будете стоять и машинные вахты… И по штурманской
части надо навостриться… Ну, да не все сразу, — улыбнулся старший офицер. — И, главное, от вас самого зависит научиться всему, что нужно для морского офицера.
Была бы только охота… И вот еще что…
— И вы увидите, какие
будут у вас внимательные ученики!.. На днях я вам выдам запас азбук и кое-какой запас народных книг… Каждый день час или полтора занятий, но, разумеется, никаких принуждений. Кто не захочет, — не приневоливайте, а то это сделается принуждением и… тогда все пропало… Кроме этих занятий, мы устроим еще чтение с глобусом… Нам надо смастерить большой глобус и начертить на нем
части света… Найдутся между вами мастера?
По выходе, после двух дней стоянки, из Копенгагена ветер
был все дни противный, а потому «Коршун» прошел под парами и узкий Зунд, и богатый мелями Каттегат и Скагерак, этот неприветливый и нелюбимый моряками пролив между южным берегом Норвегии и северо-западной
частью Ютландии, известный своими неправильными течениями, бурными погодами и
частыми крушениями судов, особенно парусных, сносимых то к скалистым норвежским берегам, то к низким, окруженным отмелями берегам Ютландии.
В тот же вечер решено
было ранним утром отправиться в Лондон. «Коршун» должен
был простоять в Гревзенде десять дней — необходимо
было сделать кое-какие запасные
части машины — и потому желающим офицерам и гардемаринам разрешено
было, разделившись на две смены, отправиться в Лондон. Каждой смене можно
было пробыть пять дней.
Ближайшими соседями «Коршуна» на рейде
были два щегольских военных корвета: английский и американский. Особенно красив
был последний со своими большими, слегка наклоненными мачтами, круглой поджарой кормой и красными линиями носовой
части.
Начались обычные утренние рапорты начальников отдельных
частей о благополучии корвета по вверенным им
частям, и все затем спустились в кают-компанию
пить чай.
Старший штурман, сухой и старенький человек, проплававший большую
часть своей жизни и видавший всякие виды, один из тех штурманов старого времени, которые
были аккуратны, как и пестуемые ими хронометры, пунктуальны и добросовестны, с которыми, как в старину говорили, капитану можно
было спокойно спать, зная, что такой штурман не прозевает ни мелей, ни опасных мест, вблизи которых он чувствует себя беспокойным, — этот почтенный Степан Ильич торопливо допивает свой третий стакан, докуривает вторую толстую папиросу и идет с секстаном наверх брать высоты солнца, чтобы определить долготу места.
Некоторое нетерпение замечается и среди матросов, и они все
чаще и
чаще спрашивают: «Долго ли еще плыть до места?» Им, видимо, хочется, как говорят моряки, «освежиться», то
есть погулять и
выпить на берегу.
Там все
чаще и ярче сверкала молния, и оттуда долетали глухие раскаты грома. Низко нависшие тучи неслись со стремительной быстротой, застилая небосклон. Стало темно, словно в сумерки. Ветер крепчал, задувая порывами страшной силы, и волнение
было громадное.
Унтер-офицер спустился с двумя матросами в двойку, и, чуть слышно гребя, они подошли под корму и увидели китайцев, работающих над обшивкой. Уже значительная
часть ее
была отодрана.
На другой день он опять
был на «Маргарите» и старик-капитан с радостью сообщил, что все три джонки арестованы, и люди с них заключены в тюрьму. Улики
были налицо: на джонках нашли
часть награбленного груза и вещей с «Джека» и несколько китайцев
были ранены огнестрельным оружием.
Он
был на кубрике, в помещении команды, приказал там открыть несколько матросских чемоданчиков, спускался в трюм и нюхал там трюмную воду, заглянул в подшкиперскую, в крюйт-камеру, в лазарет, где не
было ни одного больного, в кочегарную и машинное отделение, и там, не роняя слова, ни к кому не обращаясь с вопросом, водил пальцем в белоснежной перчатке по
частям машины и глядел потом на перчатку, возбуждая трепет и в старшем офицере и старшем механике.
День стоял превосходный — нежаркий, солнечный, мягкий сентябрьский день. У входа в залив хорошо
была видна белая башня маяка. Все
чаще и
чаще «Коршун» обгонял заштилевшие парусные суда и встречал их, буксируемых из залива маленькими сильными пароходиками.
А слишком
частые посещения ваши могут, пожалуй, внушить молодой девушке, что вы совсем потеряли голову и имеете серьезные намерения жениться на ней, когда
будете мичманом.
И «Коршун», слегка и плавно раскачиваясь, несет на себе все паруса, какие только у него
есть, и с ровным попутным ветром, дующим почти в корму, бежит себе узлов [Узлом измеряют пройденное кораблем расстояние, он равняется 1/120
части итальянской мили, то
есть 50 ф. 8 д. [Узел — 1 миля (1852 м) в час]. — Ред.] по девяти, по десяти в час, радуя своих обитателей хорошим ходом.
— А то стакан чайку не
выпьете ли со мною?.. Или торопитесь посмотреть людей, прадеды которых Кука съели [Джемс Кук
был убит гавайцами в феврале 1779 года из-за жестокости англичан; по их требованию островитяне вернули только
части его тела. — Ред.]?
— Благодарю, сэр… Сигары у вас, кажется, хорошие! — проговорил он, понюхав сигару, и тотчас же закурил ее, швырнув свой окурок. — Добрая сигара! Гаванская и высшего сорта! — прибавил он, потянув носом дым. — Отчего «Нита» не выдержала? Да опять-таки по моей самонадеянности и жадности… Да… «Нита»
была перегружена, а я жалел бросить за борт
часть драгоценного груза… Все ждал до последней минуты… И когда мы побросали бочки с палубы,
было поздно… Волны залили «Ниту», и она с моими долларами пошла ко дну…
Ашанин
был очень доволен своей неожиданной командировкой. Он вволю отсыпался теперь, не зная ни ночных вахт, ни авралов, ни учений, перезнакомился со многими пассажирами и двумя пассажирками и весь отдавался новым впечатлениям среди новой обстановки и новых людей. Для него приятно быстро и незаметно прошли эти несколько дней перехода из Сингапура в Сайгон — главный город только что завоеванной французами и еще находившейся в восстании Кохинхины, составлявшей
часть Анамского королевства.
На плане значился громадный город — правда, в проекте — с внушительными зданиями, похожими на дворцы, с собором, с широкими улицами и площадями, носящими громкие названия, в числе которых
чаще всего встречалось имя Наполеона, тогдашнего императора французов, с казармами, театром и разными присутственными местами, — и вместо всего этого Ашанин увидел большую, широко раскинувшуюся деревню с анамитскими домиками и хижинами, из которых многие
были окружены широкой листвой тропических деревьев.
Они заспорили, и Ашанин убедился, что этот молодой, блестящий офицер смотрит на темные расы с ненавистью и презрением, не допускающими никаких сомнений. Но, разумеется, Ашанин не обобщил этого факта, тем более, что впоследствии имел случай убедиться, что среди французских офицеров
есть совсем другие люди. Вообще же большая
часть офицеров, с которыми он встречался, не произвела на него хорошего впечатления, а система жестокости, проявляемая ими относительно возмутившихся, просто поражала его впоследствии.
Префект-поручик водил Ашанина в деревню, показывал бедную жизнь анамитов, рассказывал о своих предположениях, о надеждах. Он
был крайне гуманный человек и «анамитист», как насмешливо звали его многие товарищи. Он недурно объяснялся по-анамски, стрелял из лука, привык, как и анамиты, ходить под палящим солнцем без шапки и искренне желал сделать жизнь подчиненного ему населения сносной. Но большая
часть анамитов разъехалась.
Командир тагалов и начальник отряда, полковник de Palanca, необыкновенно изящный, худощавый, маленького роста человек, щегольски одетый в свою яркую военную форму, отличался, напротив, любезностью и сообщительностью, и когда Ашанин
был ему представлен, он приветливо обошелся с ним, закидав его вопросами о России, свидетельствующими и о любезности испанского полковника, и в то же время о большом его невежестве по
части географии и по
части знания России.
Снова Володя
был на своем милом «Коршуне» между своими — среди офицеров-сослуживцев, к большей
части которых он
был искренно расположен, и среди матросов, которых за время долгого совместного плавания успел полюбить, оценив их отвагу и сметливость и их трогательную преданность за то только, что с ними, благодаря главным образом капитану, обращались по-человечески и не делали из службы, и без того тяжелой и полной опасностей, невыносимой каторги.
Туман, довольно
частый в Японском море и в Японии, казалось, надолго заключил «Коршуна» в свои влажные, нерасторжимые объятия. День близился к концу, а туман
был так же страшен своей непроницаемостью, как и утром. Стоял мертвый штиль, и не
было надежды на ветер, который разогнал бы эти клубы тумана, словно злые чары, скрывшие все от глаз моряков.
Повреждения
были значительные: сорвана большая
часть киля и форштевня [Дерево, составляющее переднюю оконечность судна.], повреждена во многих местах наружная обшивка и сломан винт.
Разговоры, конечно, поднялись по поводу внезапного ухода из Амое, и большая
часть офицеров, рассчитывавшая на спокойные ночные якорные вахты,
была недовольна и не отказала себе в удовольствии побранить адмирала.
Переход Индийским океаном
был бурный и сопровождался
частыми штормами, во время которых «Коршуну» приходилось штормовать, держась в бейдевинд, и, следовательно, плохо подвигаться вперед и терять много времени. Кроме того, недалеко от мыса Доброй Надежды «Коршун» встретил противные ветры и несколько дней шел под парами, тратя уголь. Это обстоятельство заставило капитана зайти в Каптоун, чтобы пополнить запас угля.
«Коршун» вышел с мыса Доброй Надежды, имея на палубе пять быков и много разной птицы, так что все надеялись, что на большую
часть перехода
будет чем питаться и даже очень хорошо. Но в первую же бурю, прихватившую «Коршун» во ста милях от мыса, быки и большая
часть птицы, не выдержавшие адской качки, издохли, и весь длинный переход обитателям «Коршуна» пришлось довольствоваться консервами и солониной.