Неточные совпадения
— Если я влюбился, Софья Ефимовна,
то это ни до кого не касается, кроме меня
самого и
той особы, а вы таким манером выходите в сторонке.
Меж
тем Володин и Преполовенская скромненько посиживали у окна да помалкивали. Преполовенская легонечко усмехалась, посматривала искоса на буянку, а
сама притворялась, что глядит на улицу. Володин сидел с обиженно-значительным выражением на лице.
— Она врет, вы ей не верьте. Я только раз сказал при ней, что вы — дура, да и
то со злости, а больше, ей-богу, ничего не говорил, — это она
сама сочинила.
Думалось, что если ударить по ней несколько раз камышевкою,
то поднимется до
самого неба пыльный столб.
Сначала мечты Передонова приняли эротическое направление. Он представлял барышень Рутиловых в
самых соблазнительных положениях. Но чем дальше продолжалось ожидание,
тем больше Передонов испытывал раздражение, — зачем заставляют его ждать. И музыка, едва задев его мертвенно-грубые чувства, умерла для него.
Ведь она для себя старается, — думал он. — Ей
самой будет лучше, когда он будет начальником и будет получать много денег. Значит, не он ей, а она ему должна быть благодарна. Да и во всяком случае с нею ему удобнее, чем с кем бы
то ни было другим.
— Я и
сам могу, Марья Осиповна, а только как мы в компании приятно время проводим,
то отчего же не поддержать чужую шутку! А если это вам не нравится,
то как вам будет угодно, — как вы к нам изволите, так и мы к вам изволим.
Подполковник Николай Вадимович Рубовский, невысокий плотный человек с густыми бровями, веселыми серыми глазами и прихрамывающею походкою, отчего его шпоры неровно и звонко призвякивали, был весьма любезен и за
то любим в обществе. Он знал всех людей в городе, все их дела и отношения, любил слушать сплетни, но
сам был скромен и молчалив, как могила, и никому не делал ненужных неприятностей.
Крамаренко посмотрел на Передонова с удивлением и молча пробежал мимо. Он принадлежал к числу
тех гимназистов, которые находили Передонова грубым, глупым и несправедливым и за
то ненавидели и презирали его. Таких было большинство. Передонов думал, что это —
те, кого директор подговаривает против него, если не
сам,
то через сыновей.
И вот Варвара и Грушина пошли в лавочку на
самый дальний конец города и купили там пачку конвертов, узких, с цветным подбоем, и цветной бумаги. Выбрали и бумагу и конверты такие, каких не осталось больше в лавке, — предосторожность, придуманная Грушиною для сокрытия подделки. Узкие конверты выбрали для
того, чтобы подделанное письмо легко входило в другое.
Во вторник Передонов постарался пораньше вернуться из гимназии. Случай ему помог: последний урок его был в классе, дверь которого выходила в коридор близ
того места, где висели часы и бодрствовал трезвонящий в положенные сроки сторож, бравый запасный унтер-офицер. Передонов послал сторожа в учительскую за классным журналом, а
сам переставил часы на четверть часа вперед, — никто этого не заметил.
После долгих сетований, в которых изливался Передонов, Авиновицкий сообразил, что кто-то пытается шантажировать Передонова и с этой целью распускает о нем слухи с таким расчетом, чтобы запугать его и
тем подготовить почву для внезапного требования денег. Что эти слухи не дошли до Авиновицкого, он объяснил себе
тем, что шантажист ловко действует в
самом близком к Передонову кругу, — ведь ему же и нужно воздействовать лишь на Передонова. Авиновицкий спросил...
Передонов старался припомнить Пыльникова, да как-то все не мог ясно представить его себе. До сих пор он мало обращал внимания на этого нового ученика и презирал его за смазливость и чистоту, за
то, что он вел себя скромно, учился хорошо и был
самым младшим по возрасту из учеников пятого класса. Теперь же Варварин рассказ зажег в нем блудливое любопытство. Нескромные мысли медленно зашевелились в его темной голове…
— Его там, в гимназии, дурным словам учат, а он не хочет сказать кто. Он не должен укрывать. А
то и
сам учится гадостям, и других покрывает.
Молоденький чиновник Черепнин,
тот самый, о котором рассказывала Вершина, что он подсматривал в окно, начал было, когда Вершина овдовела, ухаживать за нею. Вершина не прочь была бы выйти замуж второй раз, но Черепнин казался ей слишком ничтожным. Черепнин озлобился. Он с радостью поддался на уговоры Володина вымазать дегтем ворота у Вершиной.
И немедленно снова запела с
того же
самого места. Лариса ласково сказала...
— Вам не надо богатого мужа, — говорил Передонов, — вы
сама богатая. Вам надо такого, чтобы вас любил и угождал во всем. И вы его знаете, могли понять. Он к вам неравнодушен, вы к нему, может быть, тоже. Так вот, у меня купец, а у вас товар.
То есть, вы
сами — товар.
— Меня удивляет, Надежда Васильевна, что вы спрашиваетесь у вашего братца, который, к
тому же, изволит быть еще мальчиком. Если бы он даже изволил быть взрослым юношей,
то и в таком случае вы могли бы
сами. А теперь, как вы у него спрашиваетесь, Надежда Васильевна, это меня очень удивляет и даже поражает.
— Я так вам благодарна, — наконец расслышал он, — это так благородно с вашей стороны, так благородно, такое участие. Все люди такие равнодушные, а вы вошли в положение бедной матери. Так трудно воспитывать детей, так трудно, вы не можете себе представить. У меня двое, и
то голова кругом идет. Мой муж — тиран, он — ужасный, ужасный человек, не правда ли? Вы
сами видели.
— Слушай, Павлуша, — сказал он, — если ты не станешь мне вредить,
то я тебе буду леденцов покупать по фунту в неделю,
самый первый сорт, — соси себе за мое здоровье.
Когда, поздно ночью, Передонов вернулся и Варвара увидела его разбитые очки, он сказал ей, что они
сами лопнули. Она поверила и решила, что виною
тому злой язык у Володина. Поверил в злой язык и
сам Передонов. Впрочем, на другой день Грушина подробно рассказала Варваре о драке в клубе.
— До
тех пор, — продолжал Хрипач, — вам следует воздержаться от этих странных прогулок. Согласитесь
сами, что такое поведение неприлично педагогу и роняет достоинство учителя в глазах учеников. Ходить по домам сечь мальчиков — это, согласитесь
сами.
Передонов взглянул и замер от ужаса.
Та самая шляпа, от которой он было отделался, теперь была в Варвариных руках, помятая, запыленная, едва хранящая следы былого великолепия. Он спросил, задыхаясь от ужаса...
Ты, мать моя, сперва научись
сама жить, а теперь в чужих платьях еще ходишь, так будь поскромнее, да слушайся, а
то ведь не на одного Владю розги найдутся.
«А
то еще, — думал он, — и в
самом деле даст, что-то зловещее у него лицо».
А Преполовенский не мог остановиться и, видя, что от него уже все отходят, сел рядом с молодым чиновником и принялся ему растолковывать
то же
самое.
Нешто она для него икру покупала! И под предлогом угостить дам она отставила от него все, что было получше. Но Володин не унывал и довольствовался
тем, что осталось: он успел съесть много хорошего с
самого начала, и теперъ ему было все равно.
Преполовенские взяли на себя устройство венчания. Венчаться решили в деревне, верстах в шести от города: Варваре неловко было итти под венец в городе после
того как прожили столько лет, выдавая себя за родных. День, назначенный для венчания, скрыли: Преполовенские распустили слух, что венчаться будут в пятницу, а на
самом деле свадьба была в среду днем. Это сделали, чтобы не наехали любопытные из города. Варвара не раз повторяла Передонову...
Время шло, а выжидаемая день за днем бумага о назначении инспектором все не приходила. И частных сведений о месте никаких не было. Справиться у
самой княгини Передонов не смел: Варвара постоянно пугала его
тем, что она — знатная. И ему казалось, что если бы он
сам вздумал к ней писать,
то вышли бы очень большие неприятности. Он не знал, что именно могли с ним сделать по княгининой жалобе, но это-то и было особенно страшно. Варвара говорила...
Передонов решил защищаться. Он каждый день составлял по доносу на своих врагов: Вершину, Рутиловых, Володина, сослуживцев, которые, казалось ему, метили на
то же
самое место. По вечерам он относил эти доносы к Рубовскому.
С
тех пор Людмила не раз, уведя Сашу в свой покой, принималась расстегивать его курточку. Сперва он стыдился до слез, но скоро привык. И уже смотрел ясно и спокойно, как Людмила опускала его рубашку, обнажала его плечи, ласкала и хлопала по спине. И уже, наконец,
сам принимался раздеваться.
Разговор тотчас же перешел на другие предметы: при Хрипаче все, по безмолвному согласию привыкших к хорошему обществу людей, сочли это весьма неловкою
темой для беседы и сделали вид, что разговор неудобен при дамах и что
самый предмет ничтожен и маловероятен.
Он был вполне уверен, что все узнает скоро, что все известия доходят
сами,
тем или другим путем, но всегда достаточно своевременно.
— Ну, еще накажите, — строптиво, с видом несправедливо обижаемого, сказал Саша. —
Сами тогда простили, а теперь мало. А я ведь вас тогда не просил прощать, стоял бы на коленях хоть весь вечер. А
то, что ж все попрекать!
В залах было грязновато, и уже с
самого начала толпа казалась в значительной части пьяною. В тесных покоях с закоптелыми стенами и потолками горели кривые люстры; они казались громадными, тяжелыми, отнимающими много воздуха. Полинялые занавесы у дверей имели такой вид, что противно было задеть их.
То здесь,
то там собирались толпы, слышались восклицания и смех, — это ходили за наряженными в привлекавшие общее внимание костюмы.
— Ну, актер, так что же из
того! Ведь вы же
сами давали билеты!
Володин до
самой последней минуты не подозревал, что Передонов хочет его зарезать. Он блеял, дурачился, говорил глупости, смешил Варвару. А Передонов весь вечер помнил о своем ноже. Когда Володин или Варвара подходили с
той стороны, где спрятан был нож, Передонов свирепо кричал, чтобы отошли. Иногда он показывал на карман и говорил...
Неточные совпадения
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен
сам собой.
Чем меньше женщину мы любим, //
Тем легче нравимся мы ей // И
тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, //
Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На
самом утре наших дней.
«Ну, что соседки? Что Татьяна? // Что Ольга резвая твоя?» // — Налей еще мне полстакана… // Довольно, милый… Вся семья // Здорова; кланяться велели. // Ах, милый, как похорошели // У Ольги плечи, что за грудь! // Что за душа!.. Когда-нибудь // Заедем к ним; ты их обяжешь; // А
то, мой друг, суди ты
сам: // Два раза заглянул, а там // Уж к ним и носу не покажешь. // Да вот… какой же я болван! // Ты к ним на
той неделе зван. —
Ужель
та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, //
Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, //
Та девочка… иль это сон?.. //
Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?