Неточные совпадения
— Да как
же ты на Варваре. Дмитриевне женишься? — спросил краснолицый Фаластов: — ведь она
же тебе сестра! Разве новый закон вышел,
что и на сестрах венчаться можно?
— Боишься скандала, так ты вот
что сделай, — с хитрою улыбкою сказал Рутилов: — сегодня
же венчайся, не то завтра: домой явишься с молодой женой,
и вся недолга. Правда, хочешь, я это сварганю, завтра
же вечером? С какою хочешь?
— Вы
и без протекции далеко пойдете. Неужто не оценит начальство!
Что ж вам за Варвару держаться! Да
и не из Рутиловых
же барышень вам, жену брать: они — легкомысленные, а вам надо жену степенную. Вот бы взяли мою Марту.
—
Что же врать, — ведь княгиня может справиться. Нет, ты лучше назначь день свадьбы. Да
и платье пора шить.
Уже он начал верить,
что Варвара не прочь за него выйти. Варвара сердилась. Она считала Володина дураком; да
и получал он вчетверо меньше,
чем Передонов. Преполовенской
же хотелось женить Передонова на своей сестре, дебелой поповне. Поэтому она старалась поссорить Передонова с Варварою.
— Барыня милая, Софья Ефимовна, простите вы меня, бабу пьяную. А только,
что я вам скажу, послушайте-ка. Вот вы к ним ходите, а знаете,
что она про вашу сестрицу говорит?
И кому
же? Мне, пьяной сапожнице! Зачем? Чтобы я всем рассказала, вот зачем!
Ей казалось,
что он соглашается: он смотрел так
же сумрачно, как всегда,
и не спорил.
Вокруг чайного стола сидели гости: Грушина, — она
же теперь ежеденничала у Варвары, — Володин, Преполовенская, ее муж, Константин Петрович, высокий человек лет под сорок, матово-бледный, черноволосый
и необычайно молчаливый. Варвара принарядилась, — надела белое платье. Пили чай, беседовали. Варвару, как всегда, беспокоило,
что Передонов долго не возвращался. Володин с веселым блеющим хохотом рассказал,
что Передонов пошел куда-то с Рутиловым. Это увеличило Варварино беспокойство.
И она думала,
что уж теперь непременно Передонов, увидев, как она полнеет,
и получив к тому
же поддельное письмо, женится на ней.
Ведь бывали
же случаи,
что люди присваивали себе чужое имя
и жили себе в свое удовольствие.
—
Что ж мне по Марте скучать! — ответил Володин. — Я ей честь честью сделал предложение, а коли ежели она не хочет, то
что же мне! Я
и другую найду, — разве уж для меня
и невест не найдется? Да этого добра везде сколько угодно.
Наконец Грушина изготовила письмо
и показала его Варваре. Долго рассматривали, сличали с прошлогодним княгининым письмом. Грушина уверяла: похоже так,
что сама княгиня не узнала бы подделки. Хоть на самом деле сходства было мало, но Варвара поверила. Да она
же и понимала,
что Передонов не мог помнить мало знакомого ему почерка настолько точно, чтобы заметить подделку.
— Ну вот, — радостно сказала она, — наконец-то. А то я уже ждала, ждала, да
и жданки потеряла. А только как
же конверт, — если он спросит,
что я скажу?
«Скверно жить среди завистливых
и враждебных людей. Но
что же делать, — не могут
же все быть инспекторами! Борьба за существование!»
— А
что же, от богатства,
что ли? — спросил Передонов
и отрывисто захохотал.
Миша Кудрявцев мучительно покраснел. Передонов уже несколько раз дразнил его, называя Машенькою, — Кудрявцев не понимал, за
что,
и не решался пожаловаться. Несколько товарищей, глупых малышей, толпившихся тут
же, засмеялись на слова Передонова. Им тоже весело было дразнить Мишу.
«Для начала, — думал Передонов, — надо выбрать начальство попроще
и там осмотреться, принюхаться, — видно будет, как относятся к нему,
что о нем говорят». Поэтому, решил Передонов, всего умнее начать с городского головы. Хотя он — купец
и учился всего только в уездном училище, но все
же он везде бывает,
и у него все бывают,
и он пользуется в городе уважением, а в других городах
и даже в столице у него есть знакомые, довольно важные.
В лицевых
же на улицу покоях верхнего жилья, там, где принимались гости, все было зытянуто
и жестко. Мебель красного дерева словно была увеличена во много раз по образцу игрушечной. Обыкновенным людям на ней сидеть было неудобно, — сядешь, словно на камень повалишься. А грузный хозяин — ничего, сядет, примнет себе место
и сидит с удобством. Навещавший голову почасту архимандрит подгородного монастыря называл эти кресла
и диваны душеспасительными, на
что голова отвечал...
В хитрых черных глазах его вспыхнул презрительный огонек. Он думал,
что Передонов пришел просить денег в долг,
и решил,
что больше полутораста рублей не даст. Многие в городе чиновники должны были Скучаеву более или менее значительные суммы. Скучаев никогда не напоминал о возврате долга, но зато не оказывал дальнейшего кредита неисправным должникам. В первый
же раз он давал охотно, по мере своей свободной наличности
и состоятельности просителя.
— С-с, скажите! — воскликнул Скучаев, с соболезнованием покачивал головою, — не иначе, как так надо полагать,
что по наговорам. Николай Власьевич, кажется, основательный господин, даром никого не обидит. Как
же, по сыну вижу. Серьезный господин, строгий, поблажки не дает
и различек не делает, одно слово — основательный господин. Не иначе,
что по наговорам. С
чего же у вас с ним контры?
— Какой
же я нигилист? — говорил Передонов, — даже смешно. У меня есть фуражка с кокардою, а только я ее не всегда надеваю, — так
и он шляпу носит. А
что у меня Мицкевич висит, так я его за стихи повесил, а не за то,
что он бунтовал. А я
и не читал его «Колокола».
После долгих сетований, в которых изливался Передонов, Авиновицкий сообразил,
что кто-то пытается шантажировать Передонова
и с этой целью распускает о нем слухи с таким расчетом, чтобы запугать его
и тем подготовить почву для внезапного требования денег.
Что эти слухи не дошли до Авиновицкого, он объяснил себе тем,
что шантажист ловко действует в самом близком к Передонову кругу, — ведь ему
же и нужно воздействовать лишь на Передонова. Авиновицкий спросил...
— Да, вот вы теперь видите, какова провинциальная среда? Я всегда говорил,
что единственное спасение для мыслящих людей — сплотиться,
и я радуюсь,
что вы пришли к тому
же убеждению.
И он долго говорил о молодых людях, по почему-то не хотел назвать Володина. Про полицейских
же молодых людей он сказал на всякий случай, чтоб Миньчуков понял,
что у него
и относительно служащих в полиции есть кое-какие неблагоприятные сведения. Миньчуков решил,
что Передонов намекает на двух молодых чиновников полицейского управления: молоденькие, смешливые, ухаживают за барышнями. Смущение
и явный страх Передонова заражал невольно
и Миньчукова.
— Голубчик Варвара Дмитриевна,
чего я не узнаю! Я всех в уезде знаю. Как
же, ведь это всем известно,
что у них еще мальчик дома живет, таких
же лет, как этот. Отчего
же они не отдали их вместе в гимназию? Говорят,
что он летом болен был, так один год отдохнет, а потом опять поступит в гимназию. Но все это вздор, — это-то
и есть гимназист.
И опять
же известно,
что у них была барышня, а они говорят,
что она замуж вышла
и на Кавказ уехала.
И опять врут, ничего она не уехала, а живет здесь под видом мальчика.
Передонов старался припомнить Пыльникова, да как-то все не мог ясно представить его себе. До сих пор он мало обращал внимания на этого нового ученика
и презирал его за смазливость
и чистоту, за то,
что он вел себя скромно, учился хорошо
и был самым младшим по возрасту из учеников пятого класса. Теперь
же Варварин рассказ зажег в нем блудливое любопытство. Нескромные мысли медленно зашевелились в его темной голове…
Ему стало грустно,
что гимназисты так плохо себя ведут,
и никто на это не обращает внимания, хотя тут
же в церкви стояли директор да инспектор со своими женами
и детьми.
Да, впрочем,
и раньше
что были гимназисты для Передонова? Не только ли аппаратом для растаскивания пером чернил по бумаге
и для пересказа суконным языком того,
что когда-то было сказано языком человечьим! Передонов во всю свою учительскую деятельность совершенно искренно не понимал
и не думал о том,
что гимназисты — такие
же люди, как
и взрослые. Только бородатые гимназисты с пробудившимся влечением к женщинам вдруг становились в его глазах равными ему.
Ольга Васильевна Коковкина, у которой жил гимназист Саша Пыльников, была вдова казначея. Муж оставил ей пенсию
и небольшой дом, в котором ей было так просторно,
что она могла отделить еще
и две-три комнаты для жильцов. Но она предпочла гимназистов. Повелось так,
что к ней всегда помещали самых скромных мальчиков, которые учились исправно
и кончали гимназию. На других
же ученических квартирах значительная часть была таких, которые кочуют из одного учебного заведения в другое, да так
и выходят недоучками.
— Как хотите, — сказал Передонов, — а только я тогда должен директору сказать. Я думал по-семейному, ему
же лучше бы. Может быть,
и ваш Сашенька прожженный. Еще мы не знаем, за
что его дразнят девчонкой, — может быть, совсем за другое. Может быть, не его учат, а он других развращает.
— Ардальон Борисыч, как
же это вы так мальчика конфузите нивесть за
что! Хорошо,
что он еще
и не понимает ваших слов.
— На нас все валят, кто
что ни сделает, — плаксиво сказал младший, такой
же вихрастый, но белоголовый, Илья. —
Что ж, раз нашалили, так теперь за все
и отвечай.
—
Что же касается моего личного о вас мнения, то я
и ныне продолжаю думать,
что в вашей служебной деятельности обнаруживаются досадные пробелы.
— Ха-ха-ха! — отчетливо делал он, кончая смеяться, сел в кресло
и откинул голову, словно падая от смеха. — Удивили
же вы меня, почтенный Ардальон Борисыч! ха-ха-ха! Скажите мне, будьте любезны, на
чем вы основываете ваше предположение, если посылки, которые вас привели к этому заключению, не составляют вашей тайны! ха-ха-ха!
В этот
же вечер Передонов поспешно обошел всех сослуживцев, от инспектора до помощников классных наставников,
и всем рассказывал,
что Пыльников — переодетая барышня. Все смеялись
и не верили, но многие, когда он уходил, впадали в сомнение. Учительские жены, так те почти все поверили сразу.
Передонов не сомневался,
что раскрытие в одном из гимназистов девочки обратит внимание начальства
и что, кроме повышения, ему дадут
и орден. Это поощряло его бдительно смотреть за поведением гимназистов. К тому
же погода несколько дней под ряд стояла пасмурная
и холодная, на биллиард собирались плохо, — оставалось ходить по городу
и посещать ученические квартиры
и даже тех гимназистов, которые жили при родителях.
Передонов выбирал родителей,
что попроще: придет, нажалуется на мальчика, того высекут, —
и Передонов доволен. Так нажаловался он прежде всего на Иосифа Крамаренка его отцу, державшему в городе пивной завод, — сказал,
что Иосиф шалит в церкви. Отец поверил
и наказал сына. Потом та
же участь постигла еще нескольких других. К тем, которые, по мнению Передонова, стали бы заступаться за сыновей, он
и не ходил: еще пожалуются в округ.
Слухи о том,
что Пыльников — переодетая барышня, быстро разнеслись по городу. Из первых узнали Рутиловы. Людмила, любопытная, всегда старалась все новое увидеть своими глазами. Она зажглась жгучим любопытством к Пыльникову. Конечно, ей надо посмотреть на ряженую плутовку. Она
же и знакома с Коковкиною.
И вот как-то раз к вечеру Людмила сказала сестрам...
—
Чем же вы не сваха, право? — возразила Людмила, — да
и я
чем не невеста? Меня вам не стыдно сватать.
Валерия смеялась тихо, стеклянно-звенящим смехом
и завистливо смотрела на сестер: ей бы хотелось такого
же веселья, но было почему-то невесело: она думала,
что она — последняя, «поскребыш», а потому слабая
и несчастливая.
Надежда краснела
и кусала губы, чтоб удержаться от смеха. За дверью продолжали раздаваться те
же звуки. Володин скромно потупил глаза. Ему казалось,
что дело идет на лад.
— Меня удивляет, Надежда Васильевна,
что вы спрашиваетесь у вашего братца, который, к тому
же, изволит быть еще мальчиком. Если бы он даже изволил быть взрослым юношей, то
и в таком случае вы могли бы сами. А теперь, как вы у него спрашиваетесь, Надежда Васильевна, это меня очень удивляет
и даже поражает.
— После этого, если Мишенька показывает ко мне такие чувства, а вы его, оказывается,
что спрашиваете, то это выходит,
что я должен
и от уроков отказаться, потому
что как
же я теперь стану ходить, если Мишенька ко мне этак?
— Как
же так, уж все из церкви пришли. Все дома сидят, а тут на-т-ко-ся,
и нету. Это вы, юный классик, так буяните,
что старушке дома не усидеть?
И ему приятно было думать,
что вот он придет, поцелует Людмилину руку
и она его поцелует в лоб, —
и потом, когда он будет уходить, опять такие
же поцелуи.
Саша поцеловал ей руку
и сделал это ловко
и с большим удовольствием. Поцеловал уж заодно руки
и Дарье с Валериею, — нельзя
же их обойти, —
и нашел,
что это тоже весьма приятно. Тем более,
что они все три поцеловали его в щеку: Дарья звонко, но равнодушно, как доску, Валерия нежно, опустила глаза, — лукавые глазки, — легонько хихикнула
и тихонько прикоснулась легкими, радостными губами, — как нежный цвет яблони, благоуханный, упал на щеку, — а Людмила чмокнула радостно, весело
и крепко.
Саша иногда скрывал от Коковкиной,
что приходила Людмила. Не солжет, только промолчит. Да
и как
же солгать, — могла
же сказать
и служанка.
И молчать-то о Людмилиных посещениях не легко было Саше: Людмилин смех так
и реял в ушах. Хотелось поговорить о ней. А сказать — неловко с чего-то.
Началась возня. Людмила сразу
же увидела,
что Саша сильнее. Силою не взять, так она, хитрая, улучила удобную минуту, подшибла Сашу под ногу, — он упал, да
и Людмилу увлек за собою. Впрочем, Людмила ловко извернулась
и прижала его к полу. Саша отчаянно кричал...
Антоша заплакал
и закричал: — Да я
же не шалил, да за
что же меня наказывать!
— Мне по гостям некогда ходить. Но сейчас
же вспомнил,
что Мурин вкусно кормит
и хорошо поит,
и сказал...