Неточные совпадения
Нарушил все хозяйственные затеи, а
так называемую «угоду», за исключением усадьбы, сдал крестьянам за
такую годовую плату, которой недоставало даже для удовлетворения скромных издержек по управлению и
сам удрал в Петербург.
Оставим Энгельгардтам доказывать, что полевое хозяйство может приносить барыши,
сами же займемся разрешением вопроса: что
такое культурный человек и чего, собственно, он может ожидать от деревни?
Одни едут поневоле, потому что хоть и распостылая эта Заманиловка, а все-таки своя,и надо за ней присмотреть, чтоб окончательно ее не расхитили; другие — потому что и в
самом деле не понимают летнего житья иначе, как в настоящей деревне, с настоящими полями и настоящим лесом.
Во-первых, пусто, потому что домашний персонал имеется только
самый необходимый; во-вторых, неудовлетворительно по части питья и еды, потому что полезные домашние животные упразднены, дикие, вследствие истребления лесов, эмигрировали, караси в пруде выловлены, да и хорошего печеного хлеба, пожалуй, нельзя достать; в-третьих, плохо и по части газетной пищи, ежели Заманиловка, по очень счастливому случаю, не расположена вблизи станции железной дороги (это было в особенности чувствительно во время последней войны); в-четвертых, не особенно весело и по части соседей, ибо ежели таковые и есть, то разносолов у них не полагается, да и ездить по соседям, признаться, не в чем,
так как каретные сараи опустели, а бывшие заводские жеребцы перевелись; в-пятых, наконец, в каждой Заманиловке культурный человек непременно встречается с вопросом о бешеных собаках.
Я
сам с величайшим наслаждением читаю Энгельгардта (особенно летом, в деревне), потому что никто
так отчетливо не воспроизводит картину деревни, как он; но я увлекаюсь его писаниями с чисто художественной точки зрения и воздерживаюсь от всякой практической деятельности в подражание ему.
Говоря
таким образом, я вовсе не имею в виду посетителей шпицбалов, но и людей, действительно воодушевленных наилучшими намерениями и преследующих
самые почтенные интеллектуальные цели.
Мне могут возразить, что бывшие владельцы все-таки кой-чем воспользовались, и именно лесом (нынешний лес не особенно стар, лет 30–35, не больше, а есть участки и моложе). Действительно, громадные пни, встречающиеся на каждом шагу, свидетельствуют, что лесу сведено достаточно, но, во-первых, большая его часть была, несомненно, употреблена на нужды
самого имения, а, во-вторых, ежели двое-трое из кратковременных владельцев (едва ли даже они жили в имении) и урвали что-нибудь, то, право, сущую безделицу.
В виду всего этого мне и
самому не раз-таки приходило в голову: вот кабы становой был поближе, тогда…
А, наконец, некоторые утверждают, что они
самим названием «становой пристав» уже начинают тяготиться, признавая его не исчерпывающим всего содержания их деятельности, и ходатайствуют, чтобы им присвоен был
такой титул, который прямо говорил бы о сердцеведении, и чтобы в сообразность с ним было, разумеется, увеличено и
самое содержание.
Существовал ли этот последний факт в действительности — по совести, я ни отвергнуть, ни утвердить этого не могу, но, вероятно, в
самой моей отчужденности («неякшании») было что-нибудь
такое, что давало повод обвинять меня и в «задирании носа».
Всякий проходил мимо
самых несомненных краеугольных камней точно
так же бездумно, как бездумно проходит любой маленький чиновник свой ежедневный крестный путь от Песков до Главного Штаба или Сената.
Понятно, что при
такой простоте воззрений за глаза достаточно было и куроцапов, чтобы удовлетворять всем потребностям благоустройства и благочиния. В их ведении была маршировка, а
так как в то время все было
так подстроено, что всякий маршировал
сам собой, то куроцапы не суетились, не нюхали, но просто взимали дани, а в прочее время пили без просыпу.
Что я имел повод питать в этом отношении сомнения — в этом убеждал меня батюшка. Даже и он отозвался обо мне как-то надвое. Сначала сказал: доброкачественно, а потом присовокупил: только вот «свобода»… Только? И это,
так сказать, с первого взгляда, а что же будет, если поискать вплотную? Да, «мудрый»
так не поведет дела, как я его вел! «мудрый» покажет, что нужно, — и сейчас в кусты! А я? Впрочем, что же я, в
самом деле,
такое сделал?
По всестороннем обсуждении мы остановились на следующем плане. И я и «он» сойдемся в доме батюшки. Завтра, в одиннадцать часов утра, я, как будто гуляя,зайду к батюшке, а в то же
самое время, и «он», как будто гуляя,придет туда же. И,
таким образом, произойдет приятный сюрприз.
Высказавши все это, он умолк, и батюшка мигнул мне, что теперь, дескать,
самое время предъявить ему мое сердце. Но
так как в выслушанной мною исповеди заключалось еще несколько не совсем ясных для меня пунктов, то я и решился предварительно предложить некоторые вопросы.
А
так как к числу обывателей принадлежу и я, то, естественно, меня должно интересовать, как относится становая практика к этим бедным людям, которые, нередко
сами того не сознавая, могут представлять весьма серьезные преткновения для
самых непоколебимых становых идеалов?
Я высказал это
так искренно, что батюшка несколько раз сряду одобрительно кивнул мне головою, а у матушки даже дрогнули на глазах слезы. Он
сам не выдержал, взял меня за руку и, ничего еще не видя, крепко сжал ее.
— Вы слишком добры, — ответил я. — Я
сам прежде
так думал, но ныне рассудил, что даже
такое выражение, как «кимвал бряцающий», — и то может быть употребляемо лишь в крайних случаях и с
такою притом осмотрительностью, дабы не вводить в соблазн! Вот каков мой нынешний образ мыслей!
— В
таком случае скажу вам следующее: лучше не поднимать! Ни духа, ни вообще… ничего! Конечно, намерения ваши не были вполне противозаконны, но, знаете ли,
само слово «поднять»… «Поднять» всяко можно… понимаете: поднять! Нет уж пожалуйста! пускай это праздное слово не омрачает воспоминания о светлых минутах, которые мы провели при первом знакомстве с вами! Выкиньте его из головы!
— Это я берусь устроить, — сказал он уже совсем снисходительно, — нас, представителей правящих классов общества,
так немного в этой глуши, что мы должны дорожить друг другом. Мы будем собираться и проводить вместе время — и тогда сближение совершится
само собою. Ну, а затем-с… Не знаете ли вы и еще чего-нибудь за собою?
Только взаимное и непрерывное горжение друг другом может облагородить нас в собственных глазах наших; только оно может сообщить соответствующий блеск нашим действиям и распоряжениям. Видя, что мы гордимся друг другом, и обыватели начнут гордиться нами, а со временем, быть может, перенесут эту гордость и на
самих себя. Ибо ничто
так не возвышает дух обывателей, как вид гордящихся друг другом начальников!
Так, например, ежели вы встречаете идущего по улице односельца, то первый и
самый естественный вопрос должен быть таков: куда идешь?
Есть множество сочинений, написанных единственно с целью обмана, но притом с
таким сатанинским искусством, что чины, действующие вдали от административных центров и,
так сказать, предоставленные
самим себе, ничего не в состоянии различить.
Вы
сами обладаете собственностью,
сами имеете семейства, чтите начальство, ходите в храм Божий,
так что если б вы не были урядниками, то я сказал бы вам: идите, добрые люди, с миром, и Бог да поддержит вас в ваших похвальных начинаниях!
Правда, он
сам дал мне слово, что жизнь моя не будет неожиданным образом прервана, но ведь не даром гласит история, что по нужде и закону премена бывает, — кто же может поручиться, что и относительно меня не представится
такой нужды?»
Так, например, однажды он спросил меня, как я думаю, не пора ли переименование квартальных надзирателей в околоточные распространить на все вообще города и местечки империи, и когда я ответил, что нахожу эту меру преждевременной, то он с большой силой и настойчивостью возразил: «А я
так думаю, что теперь именно
самая пора».
Разумеется, я слушал эти рассуждения и радостно изумлялся. Не потому радовался, чтобы
сами мысли, высказанные Грациановым, были мне сочувственны, — я
так себя, страха ради иудейска, вышколил, что мне теперь на все наплевать, — а потому, что они исходили от станового пристава. Но по временам меня вдруг осеняла мысль: «Зачем, однако ж, он предлагает мне столь несвойственные своему званию вопросы», — и, признаюсь, эта назойливая мысль прожигала меня насквозь.
Это было уже слишком. Я почувствовал, что еще минута — и мы вступим на
такую покатость, с которой легко можно спуститься в
самую преисподнюю. Поэтому я разом пресек недостойный разговор, с силой воскликнув...
— И тогда существовали те же
самые причины. «При батюшке»! Но что
такое батюшка?
— Но, может быть, вы еще сомневаетесь? — успокаивал он меня. — В
таком случае скажу вам следующее: человек, о котором вы говорите, есть не что иное, как простодушнейшее дитя природы. Если вы его попросите, то он
сам будет бдительно ограждать неприкосновенность вашего очага. Испытайте его! потребуйте от него какой-нибудь послуги, и вы увидите, с каким удовольствием он выполнит всякое ваше приказание!
Он протянул ко мне обе руки, но я с
самого начала этой сцены до того растерялся, что руки эти
так и остались протянутыми в пространстве. Тогда он фамильярно потрепал меня по плечу и произнес...
Нигде не найдется для
самого прихотливого умирания
такого простора,
такой тишины,
такой безусловной изолированности; нигде нельзя
так незаметно и естественно окунуться в область неизвестного.
Ничто
так не увлекает, не втягивает человека, как мечтания. Сначала заведется в мозгах не больше горошины, а потом начнет расти и расти, и наконец вырастет целый дремучий лес. Вырастет, встанет перед глазами, зашумит, загудит, и вот тут-то именно и начнется настоящая работа. Всего здесь найдется: и величие России, и конституционное будущее Болгарии, и Якуб-хан, достославно шествующий по стопам Шир-Али, и, уже
само собою разумеется, выигрыш в двести тысяч рублей.
Чаще и упорнее всего, как и следует ожидать, появлялся вопрос о выигрыше двухсот тысяч, но
так как вслух сознаваться в
таких пустяках почему-то не принято (право, уж и не знаю, почему; по-моему,
самое это культурное мечтание), то я упоминаю об этом лишь для того, чтобы не быть в противоречии с истиной.
— Помилуйте, ваше скородие, — отвечал он, — уж ежели мы во время секуциев — и то, значит, со всем нашим удовольствием,
так теперича и подавно нас за эти
самые бунты…
Ничего? но кто же сказал это? Кто же удостоверил, что ничего? А может быть, это-то и есть
самое оно. А может быть, тут-то, в этих беспардонных мечтах, и кроется «возбуждение пагубных страстей»! Кто сказал: ничего? Тяпкин-Ляпкин сказал? А подать сюда Тяпкина-Ляпкина! Вы, Тяпкин-Ляпкин, сказали: ничего? И
так далее.
Но ежели и это не «ничего», то к услугам мечтателя найдется в Монрепо не мало и других тем, столь же интересных и уж до
такой степени безопасных, что даже покойный цензор Красовский — и тот с удовольствием подписал бы под ними: «Мечтать дозволяется». Во-первых, есть целая область истории, которая представляет
такой неисчерпаемый источник всякого рода комбинаций, сопряженных с забытьём, что
сам мечтательный Погодин — и тот не мог вычерпать его до дна. Возьмите, например, хоть следующие темы...
— Увидите
сами, коли ежели я не правду говорю. Такая-то зима у меня на памятях всего раз случилась, когда мне еще пятнадцать лет было. И что в ту пору хлеба нажали, что сена накосили — страсть!
Уже с
самого начала открытия неприязненных действий, с появлением первых гиканий, я смутно почувствовал, что мое дело не выгорит, что,
так или иначе, я должен буду уступить силе обстоятельств.
— Кабы вы меня слушали, этого бы не было. Говорил я тогда: не нужно мужикам Светлички отдавать — нет, отдали. А пустошоночка-то какая! кругленькая, веселенькая, двадцать десятинок — в
самую могуту! И лесок березовый по ней, грибов сколько, всё белые. Все село туда за грибами ходит. Выстроили бы там домок, в препорцию; как захотели,
так и жили бы.
— То-то и есть, что «не делать»-то мы все мастера, а нужно «делать», да только
так «делать», чтоб Богу приятно было. Тогда у нас будет кормов изобилие: и
сами будем сыты, и скотины не изобидим. Скажем, например, о картофеле. Плантации вы завели значительные, картофелю прошлой осенью нарыли достаточно, а, между прочим, добрую половину свиньям скормили. Свиньи же, по неимению борова, плода не принесли.
— Вместе с прочими и я. Нередко мы с попадьей про вас поминаем: совсем не
так господин устроился, как ему надлежит! Да ведь и в
самом деле, где, сударь, вам за экой угодой
самим везде усмотреть!
Яповорачиваюсь и быстро заканчиваю свой осмотр. «Неужто же я в
самом деле продаю? — спрашиваю я себя. — Ежели продаю, то каким же образом я как будто не сознаю этого? ежели же не продаю,
так ведь это просто разорение: никто никакой работы не делает, а все только дыры замазывают да приготовляются кому-то показать товар лицом».
Разумеется, молчать —
самое лучшее. Но как молчать, когда булавки со всех сторон
так и впиваются в вас? как молчать, ежели комнаты не топлены, ежели вы ежечасно рискуете остаться в положении человека, выброшенного на необитаемый остров, ежели
самые обыкновенные жизненные удобства ежеминутно грозят сделаться для вас недоступными?
Затем, как человек, возлежавший на лоне крепостного права и питавшийся его благостынями, я помню, что у меня были «права», и притом в
таких безграничных размерах, в каких никогда
самая свободная страна в мире не может наделить излюбленнейших детей своих.
— Выгоды для вас держать в здешнем месте имение нет — вот что.
Сами вы занимаетесь мало, Лукьяныч — стар. На вашем месте я совсем бы не
так поступил.
— Это только
так издали кажется, мой почтенный, что он нутро видит, а в действительности он то же
самое усматривает, что и мы с вами. Только мы с вами мерекаем кратко, а он пространно. Знать не знаю, ведать не ведаю, а намерёкать могу с три короба — вот и разгадка вся.
— И ежели по правде говорить,
так вы уж чересчур скромного об себе мнения. Именно вы-то и не мерекаете, а
самое нутро видите. «Йён достанит!». Ах, голубчик, голубчик! неужто ж вы не понимаете, что вы — финансист?
Ежели люди
так уверенно ждут, — стало быть, они имеют к тому основание; ежели они с
такой тщательной подробностью определяют, что для меня нужно, стало быть, они положительно знают, что я сижу не на своем месте, что здесь я помеха и безобразие, а вон там, на двух десятинках, я придусь как раз в
самую меру.
— „Помилуйте… что же
такое у нас?.. никто к нам… никто никогда… и вдруг!“ — „Да ведь надо же где-нибудь жить?“ — „Так-то
так… а все-таки… ну, какую вы здесь прелесть нашли! городишко
самый пустой, белого хлеба не сыщешь… никто к нам никогда… и вдруг вздумалось!..“ Это было
так мило, что я не выдержал и расцеловал его.