Бросились к суворинскому календарю, стали искать, нет ли статьи о движении народонаселения, но таковой не оказалось. Тогда начали припоминать, что говорилось по этому поводу в старинных статистиках, и припомнили, что, кажется, средний человеческий возраст определялся тридцатью
одним годом.
Неточные совпадения
Старик поперхнулся, и все нутро его вдруг заколыхалось. Мы замерли в ожидании
одного из тех пароксизмов восторга, которые иногда овладевают старичками под наитием сладостных представлений, но он ограничился тем, что чихнул. Очевидно, это была единственная форма деятельного отношения к красоте, которая, при его преклонных
летах, осталась для него доступною.
— Да, господа, много-таки я в своей жизни перипетий испытал! — начал он вновь. — В Березов сослан был, пробовал картошку там акклиматизировать — не выросла! Но зато много и радостей изведал! Например, восход солнца на берегах Ледовитого океана — это что же такое! Представьте себе, в
одно и то же время и восходит, и заходит — где это увидите? Оттого там никто и не спит. Зимой спят, а
летом тюленей ловят!
— Всего я испытал! и на золотых приисках был; такие, я вам скажу, самородки находил, что за
один мне разом пять
лет каторги сбавили. Теперь он в горном институте, в музее, лежит.
— Ежели протекцию имеете — ничего. С протекцией, я вам доложу, в 1836
году,
один молодой человек в женскую купальню вплыл — и тут сошло с рук! Только извиняться на другой день к дамам ездил.
Только всего промеж нас и было. Осмотрела она меня — кажется, довольна осталась; и я ее осмотрел: вижу, хоть и в
летах особа, однако важных изъянов нет. Глаз у ней правый вытек — педагогический случай с
одним"гостем"вышел — так ведь для меня не глаза нужны! Пришел я домой и думаю: не чаял, не гадал, а какой, можно сказать, оборот!
Мысль, что еще сегодня утром я имел друга, а к вечеру уже утратил его, терзала меня. Сколько
лет мы были неразлучны! Вместе"пущали революцию", вместе ощутили сладкие волнения шкурного самосохранения и вместе же решили вступить на стезю благонамеренности. И вот теперь я
один должен идти по стезе, кишащей гадюками.
Одно из светил нашего юридического мира, беспроигрышный адвокат Балалайкин вступил в брак с сироткой — воспитанницей известного банкира Парамонова, Фаиной Егоровной Стегнушкиной, которая, впрочем, уже несколько
лет самостоятельно производит оптовую торговлю на Калашниковской пристани.
Один одно слово бросит, другой это слово на
лету подхватит и другое подкинет — смотришь, ан разговор.
Вопрос этот настолько озадачил нас, что мы смотрели на Очищенного, вытаращив глаза. Но Глумов уже что-то схватил на
лету. Он
один глаз зажмурил, а другим вглядывался: это всегда с ним бывало, когда он соображал или вычислял.
—
Один я. И женат не был. Матушка у меня, с
год назад, померла, — с тех пор
один и живу. И горницу прибрать некому, — прибавил он, конфузливо улыбаясь.
— Подумайте, однако ж. Сколько
лет вы
одну работу работаете, а где же результаты?
— Вот это, брат, так жизнеописание! — в восторга воскликнул Глумов. — Выходит, что ты в течение 62
лет «за житие» всего-навсего уплатил серебром миллион сто семьдесят
одну тысячу восемьсот восемьдесят семь рублей тридцать
одну копейку. Ни копейки больше, ни копейки меньше — вся жизнь как на ладони! Ну, право, недорого обошлось!
В течение всего прошлого
года не было поймано ни
одного пискаря, а в нынешнем
году, с вскрытием реки, повторилось то же явление.
В
одно прекрасное утро в княжеский дом явился молодой человек
лет тридцати, отрекомендовался местным околоточным надзирателем и, врасплох поцеловав у князя ручку, сразу стал называть его"папенькой". Князь изумился.
А железнодорожное дело он знает: еще подростком он служил сряду несколько
лет на
одной дороге, сперва на побегушках, потом в писарях, а наконец и десятником.
—
Одних дров сажен сто на отопление этих сараев в
год выходит, — говорил он, — да сколько на оранжереи да на теплицы!
Неточные совпадения
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил //
Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В
одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого
года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни
леты, // Во время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь
лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя свой пестрый лапоть, // Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне
лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям
одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, // Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные глаза.
Кому не скучно лицемерить, // Различно повторять
одно, // Стараться важно в том уверить, // В чем все уверены давно, // Всё те же слышать возраженья, // Уничтожать предрассужденья, // Которых не было и нет // У девочки в тринадцать
лет! // Кого не утомят угрозы, // Моленья, клятвы, мнимый страх, // Записки на шести листах, // Обманы, сплетни, кольцы, слезы, // Надзоры теток, матерей, // И дружба тяжкая мужей!