Неточные совпадения
Вся моя молодость, вся жизнь исчерпывается этим словом,
и вот выискивается
же человек, который приходит к заключению,
что мне
и за всем тем необходимо умерить свой пыл!
— Стало быть, до сих пор мы в одну меру годили, а теперь мера с гарнцем пошла в ход — больше годить надо, а завтра, может быть, к мере
и еще два гарнца накинется — ну,
и еще больше годить придется. Небось, не лопнешь. А впрочем,
что же праздные-то слова говорить! Давай-ка лучше подумаем, как бы нам сообща каникулы-то эти провести. Вместе
и годить словно бы веселее будет.
Прежде всего мы решили,
что я с вечера
же переберусь к Глумову,
что мы вместе ляжем спать
и вместе
же завтра проснемся, чтобы начать «годить».
И не расстанемся до тех пор, покуда вакант сам собой, так сказать, измором не изноет.
И хотя наши собеседования почти всегда заканчивались словами: «необходимо погодить», но мы все-таки утешались хоть тем,
что слова эти составляют результат свободного обмена мыслей
и свободно-разумного отношения к действительности,
что воля с нас не снята
и что если бы, например, выпить при сем две-три рюмки водки, то ничто бы, пожалуй, не воспрепятствовало нам выразиться
и так: «Господа! да неужто
же, наконец…»
Но план наш уж был составлен заранее. Мы обязывались провести время хотя бесполезно, но в то
же время, по возможности, серьезно. Мы понимали,
что всякая примесь легкомыслия должна произвести игривость ума
и что только серьезное переливание из пустого в порожнее может вполне укрепить человека на такой серьезный подвиг, как непременное намерение „годить“. Поэтому хотя
и не без насильства над самими собой, но мы оторвали глаза от соблазнительного зрелища
и направили стопы по направлению к адмиралтейству.
Сначала, когда его только
что насадили, деревья вот эдакие были,
и притом множество из них в первый
же год погибло.
Действительно, все мысли
и чувства во мне до того угомонились, так сказать, дисциплинировались,
что в эту ночь я даже не ворочался на постели. Как лег, так сейчас
же почувствовал,
что голова моя налилась свинцом
и помертвела. Какая разница с тем,
что происходило в эти
же самые часы вчера!
Когда
же, по ходу переговоров, действительно, оказалось,
что у сыщика на руках десять без козырей, то Алексей Степаныч окончательно возмутился
и потребовал пересдачи, на
что сыщик, впрочем, очень любезно согласился, сказав...
Всего замечательнее,
что мы не только не знали имени
и фамилии его, но
и никакой надобности не видели узнавать. Глумов совершенно случайно прозвал его Кшепшицюльским,
и, к удивлению, он сразу начал откликаться на этот зов. Даже познакомились мы с ним как-то необычно. Шел я однажды по двору нашего дома
и услышал, как он расспрашивает у дворника: «скоро ли в 4-м нумере (это — моя квартира) руволюция буде». Сейчас
же взял его я за шиворот
и привел к себе...
Когда
же Глумов, с свойственною ему откровенностью, возражал: «а я так просто думаю,
что ты с… с…», то он
и этого не отрицал, а только с большею против прежнего торопливостью переносил лганье на другие предметы.
Хвастался,
что служит в квартале только временно, покуда в сенате решается процесс его по имению;
что хотя его
и называют сыщиком, но, собственно говоря, должность его дипломатическая,
и потому следовало бы называть его «дипломатом такого-то квартала»; уверял,
что в 1863 году бегал «до лясу», но
что, впрочем, всегда был на стороне правого дела,
и что даже предки его постоянно держали на сеймах руку России («як
же иначе може то быть!»).
И когда однажды наш друг-сыщик объявил,
что не дальше как в тот
же день утром некто Иван Тимофеич (очевидно, влиятельное в квартале лицо) выразился об нас: я каждый день бога молю, чтоб
и все прочие обыватели у меня такие
же благонамеренные были!
и что весьма легко может случиться,
что мы будем приглашены в квартал на чашку чая, — то мы целый день выступали такою гордою поступью, как будто нам на смотру по целковому на водку дали.
Что заставят нас делать: плясать русскую, петь «Вниз по матушке по Волге», вести разговоры о бессмертии души с точки зрения управы благочиния, или
же просто поставят штоф водки
и скажут: пейте, благонамеренные люди!
Иван Тимофеич принял нас совершенно по-дружески
и, прежде всего, был польщен тем,
что мы, приветствуя его, назвали вашим благородием. Он сейчас
же провел нас в гостиную, где сидели его жена, дочь
и несколько полицейских дам, около которых усердно лебезила полицейская молодежь (впоследствии я узнал,
что это были местные «червонные валеты», выпущенные из чижовки на случай танцев).
Хотя
же по временам нашему веселью
и мешали пожары, но мало-помалу мы так освоились с этим явлением,
что пожарные, бывало, свое дело делают, а мы, как ни в
чем не бывало — танцуем!
Эта рассеянная жизнь имела для нас с Глумовым ту выгоду,
что мы значительно ободрились
и побойчели. Покуда мы исключительно предавались удовольствиям, доставляемым истреблением съестных припасов, это производило в нас отяжеление
и, в то
же время, сообщало физиономиям нашим унылый
и слегка осовелый вид, который мог подать повод к невыгодным для нас толкованиям. А это положительно нам вредило
и даже в значительной мере парализировало наши усилия в смысле благонамеренности.
— Послушай! кто
же, однако ж, мог это знать! ведь в то время казалось,
что это
и есть то самое,
что созидает, укрепляет
и утверждает!
И вдруг — какой, с божьею помощью, переворот!
— Право, иной раз думаешь-думаешь: ну,
чего?
И то переберешь,
и другое припомнишь — все у нас есть! Ну, вы — умные люди! сами теперь по себе знаете! Жили вы прежде…
что говорить, нехорошо жили! буйно! Одно слово — мерзко жили! Ну,
и вам, разумеется, не потакали, потому
что кто
же за нехорошую жизнь похвалит! А теперь вот исправились, живете смирно, мило, благородно, — спрошу вас, потревожил ли вас кто-нибудь? А?
что? так ли я говорю?
Признаюсь,
и в моей голове блеснула та
же мысль. Но мне так горько было думать,
что потребуется «сие новое доказательство нашей благонадежности»,
что я с удовольствием остановился на другом предположении, которое тоже имело за себя шансы вероятности.
Я дрогнул. Не то, чтобы я вдруг получил вкус к ремеслу сыщика, но испытание, которое неминуемо повлек бы за собой отказ, было так томительно,
что я невольно терялся. Притом
же страсть Глумова к предположениям казалась мне просто неуместною. Конечно, в жизни все следует предусматривать
и на все рассчитывать, но есть вещи до того непредвидимые,
что, как хочешь их предусматривай, хоть всю жизнь об них думай, они
и тогда не утратят характера непредвидимости. Стало быть, об
чем же тут толковать?
— Да, да… довольно-таки вы поревновали… понимаю я вас! Ну, так вот
что, мой друг! приступимте прямо к делу! Мне
же и недосуг: в Эртелевом лед скалывают, так присмотреть нужно… сенатор, голубчик, там живет! нехорошо, как замечание сделает! Ну-с, так изволите видеть… Есть у меня тут приятель один… такой друг! такой друг!
К сожалению, я не могу сказать,
что не понял его вопроса. Нет, я не только понял, но даже в висках у меня застучало. Но в то
же время я ощущал,
что на мне лежит какой-то гнет, который сковывает мои чувства, мешает им перейти в негодование
и даже самым обидным образом подчиняет их инстинктам самосохранения.
— Да нет
же, стой! А мы только
что об тебе говорили, то есть не говорили, а чувствовали: кого, бишь, это недостает? Ан ты… вот он он! Слушай
же: ведь
и у меня до тебя дело есть.
Призовите его, обласкайте, скажите несколько прочувствованных слов —
и вы увидите,
что он сейчас
же съедет на десять тысяч, а может быть,
и на две!
Волей-неволей, но пришлось согласиться с Глумовым. Немедленно начертали мы план кампании
и на другой
же день приступили к его выполнению, то есть отправились в Кузьмине. Однако ж
и тут полученные на первых порах сведения были такого рода,
что никакого практического результата извлечь из них было невозможно. А именно, оказалось...
Очевидно,
что Балалайкин импонировал этою комнатою, хотел поразить ею воображение клиента
и в то
же время намекнуть,
что всякое оскорбление действием будет неуклонно преследуемо на точном основании тех самых законов, которые стоят вот в этом шкафу.
Чувство собственного достоинства несомненно было господствующею чертою его лица, но в то
же время представлялось столь
же несомненным,
что где-то, на этом самом лице, повешена подробная такса (видимая, впрочем, только мысленному оку), объясняющая цифру вознаграждения за каждое наносимое увечье, начиная от самого тяжкого
и кончил легкою оплеухой.
— Жена моя содержит гласную кассу ссуд, — продолжал между; тем благородный отец, убедившись,
что никто из присутствующих не намерен платить по таксе даже за самую легкую оплеуху, — я
же состою редактором по вольному найму при газете"Краса Демидрона", служащей органом политических
и литературных мнений Егарева
и Малафеева.
— В том-то
и дело,
что нет, милостивый государь! Увы! готовность получать оскорбления с каждым днем все больше
и больше увеличивается, а предложение оскорблений, напротив того, в такой
же пропорции уменьшается!
— Да, господа, много-таки я в своей жизни перипетий испытал! — начал он вновь. — В Березов сослан был, пробовал картошку там акклиматизировать — не выросла! Но зато много
и радостей изведал! Например, восход солнца на берегах Ледовитого океана — это
что же такое! Представьте себе, в одно
и то
же время
и восходит,
и заходит — где это увидите? Оттого там никто
и не спит. Зимой спят, а летом тюленей ловят!
На
что Гадюк ответил кратко:"Как
же возможно! по закону или без закона! по закону, всем ведомо — лучше!"
И подивились новгородцы гадюковой мудрости
и порешили: призвать варягов
и предоставить им города жечь, имущества грабить, жен насиловать — по закону!
Очищенный поник головой
и умолк. Мысль,
что он в 1830 году остался сиротой, видимо, подавляла его. Слез, правда, не было видно, но в губах замечалось нервное подергивание, как у человека, которому инстинкт подсказывает,
что в таких обстоятельствах только рюмка горькой английской может принести облегчение.
И действительно, как только желание его было удовлетворено, так тотчас
же почтенный старик успокоился
и продолжал...
Он
и"тогда"именно так играл, очевидно, желая показать"гостям",
что хотя он тапер, но в то
же время
и благородный человек.
Во-первых, у Мальхен опять оказалось накопленных сто рублей; во-вторых, репутация моя как тапера установилась уже настолько прочно,
что из всех домов Фонарного переулка посыпались на меня приглашения.
И в то
же время я был почтен от квартала секретным поручением по части внутренней политики.
— Позвольте вам доложить, — резонно рассудил он, — в
чем же тут грех состоит? Радоваться — ведь это, кажется, не воспрещено?
И ежели бы, например, в то время, когда я, будучи тапером, занимался внутренней политикой…
— Да ты пойми, за какое дело тебе их дают! — убеждал его Глумов, — разве труды какие-нибудь от тебя потребуются! Съездишь до свадьбы раза два-три в гости — разве это труд? тебя
же напоят-накормят, да еще две-три золотушки за визит дадут — это не в счет! Свадьба,
что ли, тебя пугает? так ведь
и тут — разве настоящая свадьба будет?
Комиссия состояла из трех членов: Ивана Тимофеича (он
же презус), письмоводителя Прудентова
и брантмейстера Молодкина. Предмет ее занятий заключался в разработке нового устава"о благопристойном обывателей в своей жизни поведении", так как прежние по сему предмету"временные правила"оказывались преисполненными всякого рода неясностями
и каламбурами, вследствие
чего неблагопристойность возрастала не по дням, а по часам.
— Нельзя-с; как бы потом не вышло
чего: за справку-то ведь мы
же отвечаем. Да
и вообще скажу: вряд ли иностранная благопристойность для нас обязательным примером служить может. Россия, по обширности своей,
и сама другим урок преподать может.
И преподает-с.
— Позвольте вам доложить, — возразил Прудентов, — зачем нам история? Где, в каких историях мы полезных для себя указаний искать будем? Ежели теперича взять римскую или греческую историю, так у нас ключ от тогдашней благопристойности потерян,
и подлинно ли была там благопристойность — ничего мы этого не знаем. Судя
же по тому,
что в учебниках об тогдашних временах повествуется, так все эти греки да римляне больше безначалием, нежели благопристойностью занимались.
Что же касается до поговорок, то иногда они
и совсем в нашем деле не пригодны.
—
И все-таки извините меня, а я этого понять не могу! — не унимался Глумов, — как
же это так? ни истории, ни современных законодательств, ни народных обычаев — так-таки ничего? Стало быть,
что вам придет в голову, то вы
и пишете?
Охочий человек молча приходил в квартиру, молча
же отмыкал помещения,
и на вопрос;
чего вы ищете? не мог даже ответить порядком, какая вещь из квартирной обстановки ему приглянулась.
К. стыду отечества совершить очень легко, — сказал он к славе
же совершить, напротив того, столь затруднительно,
что многие даже из сил выбиваются,
и все-таки успеха не достигают. Когда я в Проломновской губернии жил, то был там один начальствующий — так он всегда все к стыду совершал. Даже посторонние дивились; спросят, бывало: зачем это вы, вашество, все к стыду да к стыду? А он: не могу, говорит: рад бы радостью к славе что-нибудь совершить, а выходит к стыду!
Что же, однако, вы думаете! даже
и этим статский советник не унялся.
Пришел однажды скорпионщик в департамент да на любовь статского советника такое вдруг встречу слово пустил,
что тут
же им
и подавился.
— Браво! — как-то невольно сорвалось у нас. Но, разумеется, мы сейчас
же поняли,
что восклицание это неуместно
и даже жестоко.
—
И жизнь у нас — одноактная. Экспозиции у нас
и само по себе не существует, да к тому
же и начальство в оба смотрит! Чуть
что затеялось — сейчас распоряжение,
и"занавес опускается".
Замечание это вывело на сцену новую тему:"привычка к трагедиям". Какого рода влияние оказывает на жизнь"привычка к трагедиям"? Облегчает ли она жизненный процесс, или
же, напротив того, сообщает ему новую трагическую окраску,
и притом еще более горькую
и удручающую? Я был на стороне последнего мнения, но Глумов
и Очищенный, напротив, утверждали,
что только тому
и живется легко, кто до того принюхался к трагическим запахам,
что ничего уж
и различить не может.
Спор завязался нешуточный; мы до того разгорячились,
что подняли гвалт, а за гвалтом
и не слыхали, как кто-то позвонил
и вошел в переднюю. Каково
же было наше восхищение, когда перед нами, словно из-под земли, выросли… Прудентов
и Молодкин!
— Да почесть
что одним засвидетельствованием рук
и пробавляемся. Прежде, бывало, выйдешь на улицу — куда ни обернешься, везде источники видишь, а нынче у нас в ведении только сколка льду на улицах да бунты остались, прочее
же все по разным ведомствам разбрелось. А я, между прочим, твердо в своем сердце положил: какова пора ни мера, а во всяком случае десять тысяч накопить
и на родину вернуться. Теперь судите сами: скоро ли по копейкам экую уйму денег сколотишь?