Неточные совпадения
Обыкновенно мы в это время только что словесную канитель затягивали и часов до двух ночи переходили от одного современного вопроса к
другому,
с одной стороны ничего не предрешая, а
с другой стороны не отказывая себе и в достодолжном, в пределах разумной умеренности, рассмотрении.
Прошло еще
с полчаса — не спится, да и только. Зажгли свечу, спустили ноги
с кровати и сели
друг против
друга. Глядели-глядели — наконец смешно стало.
Подали кофей. Налили по стакану — выпили; по
другому налили — и опять выпили. Со сливками и
с теплым калачом.
Мы сели
друг против
друга в мягкие кресла, закурили какие-то необычайные nec plus ultra [Высшего качества.] и медленно,
с толком дегюстировали послеобеденные рюмки, наполненные золотистой жидкостью.
Я возобновил в своей памяти проведенный день и нашел, что, по справедливости, ничего
другого не остается, как согласиться
с Глумовым.
Когда же Глумов,
с свойственною ему откровенностью, возражал: «а я так просто думаю, что ты
с…
с…», то он и этого не отрицал, а только
с большею против прежнего торопливостью переносил лганье на
другие предметы.
С одной стороны, приглашение делало нам честь, как выражение лестного к нам доверия;
с другой стороны — оно налагало на нас и обязанности.
— И все-таки. И чины получать, и даже о сочувствии заявлять — все можно, да
с оговорочкой, любезный
друг,
с оговорочкой! Умные-то люди как поступают? Сочувствовать, мол, сочувствуем, но при сем присовокупляем, что ежели приказано будет образ мыслей по сему предмету изменить, то мы и от этого, не отказываемся! Вот как настоящие умные люди изъясняются, те, которые и за сочувствие, и за несочувствие — всегда получать чины готовы!
— Опьянение опьянением, а есть и
другое кой-что. Зависть. Видит он, что
другие тихо да благородно живут, — вот его и берут завидки! Сам он благородно не может жить — ну, и смущает всех! А
с нас, между прочим, спрашивают! Почему да как, да отчего своевременно распоряжения не было сделано? Вот хоть бы
с вами — вы думаете, мало я из-за вас хлопот принял?
— Теперь — о прошлом и речи нет! все забыто! Пардон — общий (говоря это, Иван Тимофеич даже руки простер наподобие того как делывал когда-то в «Ernani» Грациани, произнося знаменитое «perdono tutti!» [прощаю всех!])! Теперь вы все равно что вновь родились — вот какой на вас теперь взгляд! А впрочем, заболтался я
с вами,
друзья! Прощайте, и будьте без сумненья! Коли я сказал: пардон! значит, можете смело надеяться!
— Надо бы мне, впрочем, обстоятельно об одном деле
с вами поговорить, — сказал он после минутного колебания, — интересное дельце, а для меня так и очень даже важное… да нет, лучше уж в
другой раз!
Признаюсь, и в моей голове блеснула та же мысль. Но мне так горько было думать, что потребуется «сие новое доказательство нашей благонадежности», что я
с удовольствием остановился на
другом предположении, которое тоже имело за себя шансы вероятности.
— Да, да… довольно-таки вы поревновали… понимаю я вас! Ну, так вот что, мой
друг! приступимте прямо к делу! Мне же и недосуг: в Эртелевом лед скалывают, так присмотреть нужно… сенатор, голубчик, там живет! нехорошо, как замечание сделает! Ну-с, так изволите видеть… Есть у меня тут приятель один… такой
друг! такой
друг!
Иван Тимофеич очень тонко подметил этот разлад чувств.
С одной стороны, в висках стучит,
с другой — сердце объемлет жажда выказать благонамеренность… Так что, когда я, вместо ответа, в свою очередь предложил вопрос...
— Да ведь от вас ничего такого и не потребуется, мой
друг, — успокоивал он меня. — Съездите в церковь (у портного Руча вам для этого случая «пару» из тонкого сукна закажут), пройдете три раза вокруг налоя, потом у кухмистера Завитаева поздравление примете — и дело
с концом. Вы — в одну сторону, она — в
другую! Мило! благородно!
— А что касается до вознаграждения, которое вы для себя выговорите, — продолжал он соблазнять меня, — то половину его вы до, а
другую — по совершении брака получите. А чтобы вас еще больше успокоить, то можно и так сделать: разрежьте бумажки пополам, одну половину
с нумерами вы себе возьмете,
другая половина
с нумерами у Онуфрия Петровича останется… А по окончании церемонии обе половины и соединятся… у вас!
—
С удовольствием, мой
друг,
с удовольствием!
— Гм… Прежде нежели ответить на этот вопрос, я,
с своей стороны, предлагаю
другой: кто тот смертный, в пользу которого вся эта механика задумана?
Так, например, если допустим способ смешанный: то есть,
с одной стороны, прибегнем к экспертизе, а
с другой — не пренебрежем и принципом десятилетней сложности дохода, то, кажется, мы придем к результату довольно удовлетворительному.
—
С другой стороны, — говорил я, — ведь не вам придется платить деньги!
Волей-неволей, но пришлось согласиться
с Глумовым. Немедленно начертали мы план кампании и на
другой же день приступили к его выполнению, то есть отправились в Кузьмине. Однако ж и тут полученные на первых порах сведения были такого рода, что никакого практического результата извлечь из них было невозможно. А именно, оказалось...
— Гм… да… Ответ, конечно, не совсем благоприятен, хотя,
с другой стороны, сердце женщины… Что ж! будем новое письмо сочинять, молодой человек — вот и все!
И мы и Очищенный охотно согласились. Балалайкин хлопнул в ладоши, и по знаку его два лжесвидетеля втащили в комнату громадный поднос, уставленный водками и закусками, а два
других лжесвидетеля последовали за первыми
с другим подносом, обремененным разнообразным холодным мясом.
Ехали мы, знаете, мимо Кронштадта —
с одной стороны Кронштадт,
с другой Свеаборг — а я лежу и думаю: вдруг выпалит?
Тогда выступил вперед благонамеренный человек Гадюк и за всех ответил:"А по-моему, ваше сиятельство, если вся эта программа и подлинно впоследствии выполнится, так и тут ни топиться, ни вешаться резону нет!"Задумался Рюрик; по нраву пришлись ему гадюковы слова; но,
с другой стороны, думается: удельный период, московский период, татарский период… нехорошо!
— Кшепшицюльскому! но ведь это наш
друг! наш карточный партнер! это, наконец, наш руководитель на стезе благонамеренности! — воскликнули мы
с Глумовым в один голос.
Правду, мол, вы, господин, говорите! и то у нас нехорошо, и
другое неладно… словом сказать, скверно! да
с начальством-то состязаться нам не приходится!
— Ежели протекцию имеете — ничего.
С протекцией, я вам доложу, в 1836 году, один молодой человек в женскую купальню вплыл — и тут сошло
с рук! Только извиняться на
другой день к дамам ездил.
И
с одной стороны — хорошо, и
с другой — превосходно, а ежели при этом принять во внимание, что язык без костей, то лучшего и желать нельзя!
— Порядку, братец, нет. Мысли хорошие, да в разбивку они. Вот я давеча газету читал, так там все чередом сказано:
с одной стороны нельзя не сознаться,
с другой — надо признаться, а в то же время не следует упускать из вида… вот это — хорошо!
— Нельзя-с; как бы потом не вышло чего: за справку-то ведь мы же отвечаем. Да и вообще скажу: вряд ли иностранная благопристойность для нас обязательным примером служить может. Россия, по обширности своей, и сама
другим урок преподать может. И преподает-с.
— Что ж… я?! повертелся-повертелся — вздохнул и пошел в овошенную… там уж свою обязанность выполнил… Ах,
друзья,
друзья! наше ведь положение… очень даже щекотливое у нас насчет этих иностранцев положение! Разумеется, предостерег-таки я его:"Смотри, говорю, однако, Альфонс Иваныч, мурлыкай свою републик, только ежели, паче чаяния, со двора или
с улицы услышу… оборони бог!"
— Покуда — все-с. А там пойдут правила о благопристойном поведении в банях и
других публичных местах, и наконец, о благопристойности в собственных квартирах.
Предложение это было сделано так искренно и, притом,
с таким горячим участием, что Прудентов не только не обиделся, но, вместо ответа, простер к Глумову обе руки, вооруженные проектом устава. И мы вдруг, совершенно незаметно, начали
с этой минуты говорить
друг другу"ты".
Придя домой, мы нашли Очищенного уже возвратившимся из бани. Он прохаживался в довольно близком расстоянии от шкапа, в котором хранился графин
с водкой, но, к чести нашего
друга, мы должны были сознаться, что в отсутствие наше ничего в квартире у нас не пропало.
— Вот, брат, могли ли мы думать, выходя сегодня утром, что все так прекрасно устроится! — сказал мне Глумов. — И
с Балалайкиным покончили, и заблудшего
друга обрели, а вдобавок еще и на"Устав"наскочили! Ведь этак, пожалуй, и мы
с тобой косвенным образом любезному отечеству в кошель накласть сподобимся!
— И труда большого нет, ежели политику как следует вести. Придет, например, начальство в департамент — встань и поклонись; к докладу тебя потребует — явись; вопрос предложит — ответь, что нужно, а разговоров не затевай. Вышел из департамента — позабудь. Коли видишь, что начальник по улице встречу идет, — зайди в кондитерскую или на
другую сторону перебеги. Коли столкнешься
с начальством в жилом помещении — отвернись, скоси глаза…
— А я так, напротив, полагаю, что сюжет этот не романом, а трагедией пахнет, — возразил я. — Помилуйте!
с одной стороны такая сила беззаветной любви, а
с другой — раны, скорпионы и, наконец, толкач! Ведь его чинами обходили, на цепь сажали, под суд отдали, а он все продолжал любить. Это ли не трагедия?
Возьми четыре-пять главных действующих лиц (статский советник, два убиенные начальника, один начальник карающий и экзекутор, он же и казначей), прибавь к ним, в качестве второстепенных лиц, несколько канцелярских чиновников, курьеров и сторожей, для любовного элемента введи парочку просительниц, скомпонуй ряд любовных сцен (между статским советником и начальством,
с одной стороны, и начальством и просительницами —
с другой), присовокупи несколько упражнений в описательном роде, смочи все это психологическим анализом, поставь в вольный дух и жди, покуда не зарумянится.
—
С ним-то! да он у нас завсегда в понятых ходит! Полтину в зубы — и марш! А ведь мы к вам,
друзья, вечерок провести собрались! — добавил он, вновь пожимая нам руки.
— Как видите,
друзья! Живу и не ропщу, хотя,
с другой стороны, не могу не сказать, что нынче против прежнего — куда сделалось труднее.
— Было раз — это точно. Спас я однажды барышню, из огня вытащил, только, должно быть, не остерегся при этом. Прихожу это на
другой день к ним в дом, приказываю доложить, что, мол, тот самый человек явился, — и что же-с! оне мне
с лрислугой десять рублей выслали. Тем мой роман и кончился.
— Я,
друзья, и
с заблуждающими, и
с незаблуждающими на своем веку немало дела имел, — говорил он, — и могу сказать одно: каждый в своем роде. Заблуждающий хорош, ежели кто любит беседовать; незаблуждающий — ежели кто любит выпить или, например, на тройке в пикник проехаться!
— Почему же-с? Ежели о предметах, достойных внимания, и притом знаючи наперед, что ничего из этого не выйдет, — отчего же не побеседовать? Беседа беседе тоже розь,
друзья! Иная беседа такая бывает, что от нее никакого вреда, кроме как воняет. Какой же, значит, от этого вред? Купцы, например, даже превосходно в этом смысле разговаривают.
Проезжему человеку сдается, что тут пожирается несметное количество пирогов
с начинкой и
другого серьезного харча, что в хлевах отпаиваются белоснежные поросята и откармливаются к розговинам неподвижные от жира свиньи, что на дворе гуляют стада кур, а где-нибудь, в наполненной водой яме, полощутся утки.
Она стояла передо мной, держа двумя пальчиками кусок балыка и отщипывая от него микроскопические кусочки своими ровными белыми зубами. Очевидно, что поступок Глумова не только не возмущал ее а, скорее, даже нравился; но
с какой целью она завела этот разговор? Были ли слова ее фразой, случайно брошенной, чтоб занять гостя, или же они предвещали перемену в судьбе моего
друга?
Наравне
с другими купеческими фирмами, она увлеклась его боевою репутацией и, как уже сказано было выше, не пожалела расходов, чтобы переманить его от Полякова к себе.
В один присест она связала два кошелька: один для Балалайкина,
другой,
с надписью золотым бисером"от русских дам" — отдала Редеде для передачи знаменитому египетскому патриоту.
Из числа присутствующих в особенности выдавались два маститых сановника, из коих один, получив в Уфимской губернии землю,
с благодарностью ее возвратил,
другой же не возвратил, ибо не получил.
впуталось в их взаимные пререкания, поощряло, прижимало, соболезновало, предостерегало. А «партии», видя это косвенное признание их существования, ожесточались все больше и больше, и теперь дело дошло до того, что угроза каторгой есть самое обыкновенное мерило,
с помощью которого одна «партия» оценивает мнения и действия
другой.