Неточные совпадения
Но план наш уж был составлен заранее. Мы обязывались провести время хотя бесполезно, но в то же время, по возможности, серьезно. Мы понимали, что всякая примесь легкомыслия должна произвести игривость ума и что только серьезное переливание из пустого в порожнее может вполне укрепить человека
на такой серьезный подвиг, как непременное намерение „годить“. Поэтому хотя и не без насильства над самими собой, но мы оторвали
глаза от соблазнительного зрелища и направили стопы по направлению к адмиралтейству.
Зашел он ко мне однажды вечером, а мы сидим и с сыщиком из соседнего квартала в табельку играем.
Глаза у нас до того заплыли жиром, что мы и не замечаем, как сыщик к нам в карты заглядывает. То есть, пожалуй, и замечаем, но в рожу его треснуть — лень, а увещевать — напрасный труд: все равно и
на будущее время подглядывать будет.
Глядит и
глазам не верит. В комнате накурено, нагажено; в сторонке,
на столе, закуска и водка стоит;
на нас человеческого образа нет: с трудом с мест поднялись, смотрим в упор и губами жуем. И в довершение всего — мужчина необыкновенный какой-то сидит: в подержанном фраке, с светлыми пуговицами, в отрепанных клетчатых штанах, в коленкоровой манишке, которая горбом выбилась из-под жилета.
Глаза у него наперекоски бегают, в усах объедки балыка застряли, и капли водки, словно роса, блестят…
Вообще этот человек был для нас большим ресурсом. Он был не только единственным звеном, связывавшим нас с миром живых, но к порукой, что мы можем без страха глядеть в
глаза будущему, до тех пор, покуда наша жизнь будет протекать у него
на глазах.
И только тогда опомнился, когда Глумов, толкнув меня под локоть, указал
глазами на двух клиентов, которые сидели в той же комнате, в ожидании Балалайкина.
Но последние слова словно обожгли его. Он грустно взглянул
на нас, и крупные слезы полились из его
глаз, постепенно подмачивая объявление об издании газеты"Краса Демидрона".
— Вот оно самое и есть. Хорошо, что мы спохватились скоро. Увидели, что не выгорели наши радости, и, не долго думая, вступили
на стезю благонамеренности. Начали гулять, в еду ударились, папироски стали набивать, а рассуждение оставили. Потихоньку да полегоньку — смотрим, польза вышла. В короткое время так себя усовершенствовали, что теперь только сидим да
глазами хлопаем. Кажется,
на что лучше! а? как ты об этом полагаешь?
— А теперь вот что, господа! Предположим, что предприятие наше будет благополучно доведено до конца… Балалайкин — получит условленную тысячу рублей, — мы — попируем у него
на свадьбе и разъедемся по домам. Послужит ли все это, в
глазах Ивана Тимофеича, достаточным доказательством, что прежнего либерализма не осталось в нас ни зерна?
Эта мысль решительно всех привела в умиление, а у Очищенного даже слезы
на глазах показались.
— Это даже и для Матрены Ивановны не без пользы будет! — говорил он со слезами
на глазах, — потому заставит ее прийти в себя!
Так он, можете себе представить, даже
на меня
глаза вытаращил:"не может это быть!" — говорит.
— Так вот по этому образцу и извольте судить, каких примеров нам следует ожидать, — вновь повел речь Прудентов, — теперича в нашем районе этого торгующего народа —
на каждом шагу, так ежели всякий понятие это будет иметь да
глаза таращить станет — как тут поступать? А с нас, между прочим, спрашивают!
— И труда большого нет, ежели политику как следует вести. Придет, например, начальство в департамент — встань и поклонись; к докладу тебя потребует — явись; вопрос предложит — ответь, что нужно, а разговоров не затевай. Вышел из департамента — позабудь. Коли видишь, что начальник по улице встречу идет, — зайди в кондитерскую или
на другую сторону перебеги. Коли столкнешься с начальством в жилом помещении — отвернись, скоси
глаза…
Но Очищенный не слышал восклицания. Представление о закусках, по-видимому, ожесточало его, потому что
на губах у него показалась пена и
глаза слегка помутились.
Это была замечательно красивая женщина, прозрачно-смуглая (так что белое платье, в сущности, не шло к ней), высокая, с большими темными
глазами, опушенными густыми и длинными ресницами, с алым румянцем
на щеках и с алыми же и сочными губами, над которыми трепетал темноватый пушок.
Все было
на своем месте, в препорцию и настолько приятно для
глаз, что когда я мельком взглянул
на себя в зеркало, то увидел, что губы мои сами собой сложились сердечком.
Возле нее,
на том же диване, сидел бесполезный меняло, в длинном черном полушелковом сюртуке, отливавшем глянцем при всяком его движении, и, не отрывая, по-собачьи,
глаз от собеседников, тоненьким голосом вел пустопорожнюю беседу.
Лицо у него было отекшее, точно у младенца, страдающего водянкой в голове;
глаза мутные, слезящиеся;
на бороде, в виде запятых, торчали четыре белые волоска, по два с каждой стороны; над верхнею губой висел рыжеватый пух.
У закусочного стола нас встретил Редедя, но не сразу допустил до водки, а сначала сам посмаковал понемногу от каждого сорта (при этом он один
глаз зажмуривал, а другим стрелял в пространство, точно провидел вдали бог весть какие перспективы) и, наконец, остановившись
на зорной, сделал капельмейстерский жест руками...
Я удивленно взглянул
на него во все
глаза.
Вопрос этот настолько озадачил нас, что мы смотрели
на Очищенного, вытаращив
глаза. Но Глумов уже что-то схватил
на лету. Он один
глаз зажмурил, а другим вглядывался: это всегда с ним бывало, когда он соображал или вычислял.
— Что ты! — набросились мы
на него, — ты пойми, кто воспользуется твоим страхованием! ведь мужик воспользуется! ему и тридцати одного рубля за
глаза довольно!
Словно сетью застилал он перед нашими
глазами и даль, в которую Волга катила свои волны, и плоские берега реки,
на которых, по местам, чернели сиротливые, точно оголенные избушки.
Исключение составлял молодой дьякон с белесым лицом, белесыми волосами и белесыми же
глазами, в выцветшем шалоновом подряснике, он шатал взад я вперед по палубе, и по временам прислонялся к борту (преимущественно в нашем соседстве) и смотрел вдаль, пошевеливая намокшими плечами и как бы подсчитывая встречавшиеся
на путл церкви.
Разноцветов перекусил другую баранку и замолчал. Молчали и мы. Фаинушка закрыла глазки от утомления и жалась к Глумову; меняло жадно впился
глазами в хозяина и, казалось, в расчете
на постигшее его оголтение, обдумывал какую-то комбинацию.
Но он уж и сам сознавал свою ошибку. Сконфуженно смотрел он
на Фаинушку, как бы размышляя: за что я легкомысленно загубил такое молодое, прелестное существо? Но милая эта особа не только не выказывала ни малейшего уныния, но, напротив, с беззаветною бодростью глядела в
глаза опасности.
Смотрит — и не верит
глазам своим! Давно ли в этом самом городе"мерзавцы"
на всех перекрестках программы выкрикивали, а"людишки"в норах хоронились — и вдруг теперь все наоборот! Людишки, без задержки, по улицам ходят, а"мерзавцы"в норах попрятались!
Когда-нибудь я надеюсь возобновить в своей памяти подробности этой недавней старины, которая исчезла
на наших
глазах не оставив по себе никакого следа.
— У нас ноне и уголовщина — и та мимо суда прошла. Разве который уж вор с амбицией, так тот суда запросит, а прочиих всех воров у нас сами промежду себя решат. Прибьют, либо искалечат — поди жалуйся! Прокуроры-то наши
глаза проглядели, у окошка ждамши, не приведут ли кого, — не ведут, да и шабаш! Самый наш суд бедный. Все равно как у попов приходы бывают; у одного тысяча душ в приходе, да все купцы да богатей, а у другого и ста душ нет, да и у тех
на десять душ одна корова. У чего тут кормиться попу?
Щука (разевает пасть, чтобы лжесвидетельствовать, но при виде ее разинутой пасти подсудимым овладевает ужас. Он неистово плещется в тарелке и даже подпрыгивает, с видимым намерением перескочить через край. У щуки навертываются
на глазах слезы от умиления, причем пасть ее инстинктивно то разевается, то захлопывается. Однако ж мало-помалу движения пискаря делаются менее и менее порывистыми; он уже не скачет, а только содрогается. Еще одно, два, три содрогания и…)
По старинному поля делились
на три части; травосеяния не существовало, леса береглись пуще
глазу.
Я
на нем вымещу, я его…"Но вдруг в голове его промелькнула изумительная мысль:"А что, ежели Мошка возьмет да скажет: довольно вы у меня, Лазарь Давыдыч, в гостях пожили! хочу я теперича, чтоб вы уехали обратно в Ошмяны?!"При этом предположении Лазарь не только присел, но и
глаза зажмурил.
Выражение его лица было почти безумное, чему, впрочем, много содействовали незрячие
глаза, из которых
на одном уже совсем наспел катаракт, а
на другом назрел только вполовину.
Я взглянул
на Глумова и встретил и его устремленные
на меня
глаза. Мы поняли друг друга. Молча пошли мы от пруда, но не к дому, а дальше. А Праздников все что-то бормотал, по-видимому, даже не подозревая страшной истины. Дойдя до конца парка, мы очутились
на поле. Увы! в этот момент мы позабыли даже о том, что оставляем позади четверых верных товарищей…
По-прежнему лицо его было похоже
на улыбающийся фаршированный сычуг; по-прежнему отливала глянцем
на солнышке его лысина и весело колыхался овальный живот; по-прежнему губы припухли от беспрерывного закусывания, а
глаза подергивались мечтательностью при первом намеке об еде.
Пользуясь этою передышкой, я сел
на дальнюю лавку и задремал. Сначала видел во сне"долину Кашемира", потом — "розу Гюллистана", потом — "груди твои, как два белых козленка", потом — приехал будто бы я в Весьегонск и не знаю, куда оттуда бежать, в Устюжну или в Череповец… И вдруг меня кольнуло. Открываю
глаза, смотрю… Стыд!! Не бичующий и даже не укоряющий, а только как бы недоумевающий. Но одного этого"недоумения"было достаточно, чтоб мне сделалось невыносимо жутко.
Вот элементы, которые испытывали нас и
на глазах которых совершалось наше возрождение…
Статьи о том, что все иностранные ситцы и миткали следует безусловно к ввозу запретить, а наши ситцы и миткали, нагрузив
на подводы, везти куда
глаза глядят, — тоже мы.
Стыд начался с того, что
на другой день утром, читая"Удобрение", мы не поверили
глазам своим. Мысль, что эту статью мы сами выдумали и сами изложили, была до такой степени далека от нас, что, прочитав ее, мы в один голос воскликнули: однако! какие нынче статьи пишут! И почувствовали при этом такое колючее чувство, как будто нас кровно обидели.
Это была не казнь, а те предшествующие ей четверть часа, в продолжение которых читается приговор, а осужденный окостенелыми
глазами смотрит
на ожидающую его плаху.
Тогда он решился. Вышел из ворот и пошел прямиком. Шел, шел и наконец пришел в большой город, в котором главное начальство резиденцию имело. Смотрит — и
глазам не верит! Давно ли в этом самом городе"мерзавцы"
на всех перекрестках программы выкрикивали, а"людишки"в норах хоронились — и вдруг теперь все наоборот сделалось! Людишки свободно по улицам ходят, а"мерзавцы"спрятались… Что за причина такая?