Неточные совпадения
Я не хочу сказать этим,
что сердце мое
сделалось очагом любви к человечеству, но несомненно,
что с этих пор обращение мое с домашней прислугой глубоко изменилось и
что подлая крепостная номенклатура, которая дотоле оскверняла мой язык, исчезла навсегда. Я даже могу с уверенностью утверждать,
что момент этот имел несомненное влияние на весь позднейший склад моего миросозерцания.
Правда,
что дети не сознают, куда их ведут и
что с ними
делается, и это освобождает их от массы сердечных мук, которые истерзали бы их, если бы они обладали сознательностью. Но
что же значит это временное облегчение ввиду тех угроз, которыми чревато их будущее?
Вообще сестрицы
сделались чем-то вроде живых мумий; забытые, брошенные в тесную конуру, лишенные притока свежего воздуха, они даже перестали сознавать свою беспомощность и в безмолвном отупении жили, как в гробу, в своем обязательном убежище. Но и за это жалкое убежище они цеплялись всею силою своих костенеющих рук. В нем, по крайней мере, было тепло…
Что, ежели рассердится сестрица Анна Павловна и скажет: мне и без вас есть кого поить-кормить! куда они тогда денутся?
—
Что ему, псу несытому,
делается! ест да пьет, ест да пьет! Только
что он мне одними взятками стоит… ах, распостылый! Весь земский суд, по его милости, на свой счет содержу… смерти на него нет! Умер бы — и дело бы с концом!
— А ты, сударыня,
что по сторонам смотришь… кушай! Заехала, так не накормивши не отпущу! Знаю я, как ты дома из третьёводнишних остатков соусы выкраиваешь… слышала! Я хоть и в углу сижу, а все знаю,
что на свете
делается! Вот я нагряну когда-нибудь к вам, посмотрю, как вы там живете… богатеи!
Что? испугалась!
Это волновало ее до чрезвычайности. Почему-то она представляла себе,
что торговая площадь, ежели приложить к ней руки,
сделается чем-то вроде золотого дна. Попыталась было она выстроить на своей усадебной земле собственный корпус лавок, фасом на площадь, но и тут встретила отпор.
Заболотье славилось своими торгами, и каждую неделю по вторникам в нем собирался базар. Зимой базары бывали очень людные, но летом очень часто случалось,
что съезжались лишь несколько телег. В старину торговые пункты устанавливались как-то своеобразно, и я теперь даже не могу объяснить, почему, например, Заболотье, стоявшее в стороне от большой дороги и притом в лощине,
сделалось значительным торговым местечком.
Но я, как только проснулся, вспомнил про наших лошадей и про Алемпия, и потому прежде,
чем идти в столовую, побежал к конюшням. Алемпий, по обыкновению, сидел на столбике у конюшни и покуривал из носогрейки. Мне показалось,
что он за ночь
сделался как будто толще.
—
Что им
делается! конюшни здесь просторные, сено душистое, овес чистый… Три дня постоят — и не удержишь.
—
Что им
делается! пьют да едят, едят да пьют! Ко всенощной да к обедне сходить — вот и вся обуза! — присовокупила, с своей стороны, матушка.
Говорили, будто дедушка был когда-то миллионером, но
что несколько неудачных подрядов, один за другим, пошатнули его состояние настолько,
что оно
сделалось довольно умеренным.
Но дорога до Троицы ужасна, особливо если Масленица поздняя. Она представляет собой целое море ухабов, которые в оттепель до половины наполняются водой. Приходится ехать шагом, а так как путешествие совершается на своих лошадях, которых жалеют, то первую остановку делают в Больших Мытищах, отъехавши едва пятнадцать верст от Москвы. Такого же размера станции
делаются и на следующий день, так
что к Троице поспевают только в пятницу около полудня, избитые, замученные.
Разговор
делается общим. Отец рассказывает,
что в газетах пишут о какой-то необычной комете, которую ожидают в предстоящем лете; дядя сообщает,
что во французского короля опять стреляли.
— Смотри! ежели я
что замечу… худо будет! Была любимкою, а
сделаешься постылою! Помни это.
— Ах, не говорите! девушки ведь очень хитры. Может быть, они уж давно друг друга заметили; в театре, в собрании встречались, танцевали, разговаривали друг с другом, а вам и невдомек. Мы, матери, на этот счет просты. Заглядываем бог знает в какую даль, а
что у нас под носом
делается, не видим. Оттого иногда…
—
Что такое
сделалось?
Что вы все утро грызетесь? — любопытствует он, — то целуются да милуются — и лен не делен! — то как собаки грызутся.
— А разве черт ее за рога тянул за крепостного выходить! Нет, нет, нет! По-моему, ежели за крепостного замуж пошла, так должна понимать,
что и сама крепостною
сделалась. И хоть бы раз она догадалась! хоть бы раз пришла: позвольте, мол, барыня, мне господскую работу поработать! У меня тоже ведь разум есть; понимаю, какую ей можно работу дать, а какую нельзя. Молотить бы не заставила!
Ей вдруг
сделалось ясно,
что, отказавшись, ради эфемерного чувства любви, от воли, она в то же время предала божий образ и навлекла на себя «божью клятву», которая не перестанет тяготеть над нею не только в этой, но и в будущей жизни, ежели она каким-нибудь чудом не «выкупится».
Но уже когда она в первый раз
сделалась матерью, веселость с нее как рукой сняло, а теперь, когда ее во второй раз грех попутал, она с первой же минуты, как убедилась,
что беды не миновать, совсем упала духом.
Вообще, с первых же шагов по лакейской части, он так неблагонадежно зарекомендовал себя,
что сразу для всех
сделалось ясным,
что никогда из него настоящего лакея не выйдет.
Смотрит прямо, а
что по сторонам
делается — не видит.
Перед глазами господское дело, а в мыслях: «Что-то, мол, дома у меня
делается?» А вот взять да и раскатать этот «дом» по бревнышку — и думай тогда об нем!
— Нужно бы в ригу подослать да посмотреть,
что там
делается, кого я пошлю? — опять начинает матушка.
Наезды эти производили в доме невообразимую суматоху; но последняя уже
сделалась как бы потребностью праздной жизни, так
что не она действовала угнетающим образом на нервы, а порядок и тишина.
Однако кутерьма кой-как улеглась, когда
сделалось известным,
что хотя опасность грозила немалая, начальственная бдительность задушила гидру в самом зародыше. Струнников уже снова впал было в забытье, как вдруг зашумел турка, а вслед за тем открылась англо-французская кампания. Прогремел Синоп; за ним Альма, Севастополь…
С наступлением октября начинаются первые серьезные морозы. Земля закоченела, трава по утрам покрывается инеем, вода в канавках затягивается тонким слоем льда; грязь на дорогах до того сковало,
что езда в телегах и экипажах
сделалась невозможною. Но зато черностоп образовался отличный: гуляй мужичок да погуливай. Кабы на промерзлую землю да снежку Бог послал — лучше бы не надо.
На красную горку Пустотеловы справляют разом обе свадьбы. Но ни приемов, ни выездов по этому случаю не
делается, во-первых, потому,
что рабочая пора недалеко, а во-вторых, и главным образом, потому,
что денег мало.
Соседи ему не понравились, и он не понравился соседям. Думали: вот явится жених, будет по зимам у соседей на вечеринках танцы танцевать, барышням комплименты говорить, а вместо того приехал молодой человек молчаливый, неловкий и даже застенчивый. Как есть рохля. Поначалу его, однако ж, заманивали, посылали приглашения; но он ездил в гости редко, отказываясь под разными предлогами, так
что скоро
сделалось ясно,
что зимнее пошехонское раздолье напрасно будет на него рассчитывать.
Заварили майорский чай, и, несмотря на отвычку, все с удовольствием приняли участие в чаепитии. Майор пил пунш за пуншем, так
что Калерии Степановне
сделалось даже жалко. Ведь он ни чаю, ни рому назад не возьмет — им бы осталось, — и вдруг, пожалуй, всю бутылку за раз выпьет! Хоть бы на гогель-могель оставил! А Клобутицын продолжал пить и в то же время все больше и больше в упор смотрел на Машу и про себя рассуждал...
Ему
сделалось жутко. Что-то неясное, но в высшей степени жестокое промелькнуло в его голове и острою болью отозвалось в сердце. Тем не менее, по мере того как ходьба утомляла его, путаница, царившая в голове, улеглась, и он немного успокоился.
— Бабочка молодая, — говорили кругом, — а муж какой-то шалый да ротозей. Смотрит по верхам, а
что под носом
делается, не видит.
Чем бы первое время после свадьбы посидеть дома да в кругу близких повеселить молодую жену, а он в Москву ее повез, со студентами стал сводить. Городят студенты промеж себя чепуху, а она сидит, глазами хлопает. Домой воротился, и дома опять чепуху понес. «Святая» да «чистая» — только и слов, а ей на эти слова плюнуть да растереть. Ну, натурально, молодка взбеленилась.
Осьмнадцати лет она уже
сделалась вполне самостоятельной хозяйкой и принялась за дело с таким уменьем,
что все соседи дивились ей.