Неточные совпадения
В
этом признании человеческого образа там, где, по силе общеустановившегося убеждения, существовал только поруганный образ
раба, состоял главный и существенный результат, вынесенный мной из тех попыток самообучения, которым я предавался в течение года.
— Нехорошо у них; даже мне,
рабе, страмно показалось. Ходит
этот Фомка по двору, скверными словами ругается, кричит… А что, сударыня, слышала я, будто он ихний сын?
Хотя я уже говорил об
этом предмете в начале настоящей хроники, но думаю, что не лишнее будет вкратце повторить сказанное, хотя бы в виде предисловия к предстоящей портретной галерее «
рабов». [Материал для
этой галереи я беру исключительно в дворовой среде. При
этом, конечно, не обещаю, что исчерпаю все разнообразие типов, которыми обиловала малиновецкая дворня, а познакомлю лишь с теми личностями, которые почему-либо прочнее других удержались в моей памяти.]
— Христос-то для черняди с небеси сходил, — говорила Аннушка, — чтобы черный народ спасти, и для того благословил его рабством. Сказал:
рабы, господам повинуйтеся, и за
это сподобитесь венцов небесных.
Хоть и следовало беспрекословно принимать всеи от всякогогосподина, но сквозь общую ноту послушания все-таки просачивалась мысль, что и господа имеют известные обязанности относительно
рабов и что те, которые
эти обязанности выполняют, и в будущей жизни облегченье получат.
Аннушка всегда принимала участие в
этих интимных беседах, «точно ровня», хотя, яко
раба, присутствовала при них стоя.
Во всяком случае, в боковушке все жили в полном согласии. Госпожи «за любовь» приказывали, Аннушка — «за любовь» повиновалась. И если по временам барышни называли свою
рабу строптивою, то
это относилось не столько к внутренней сущности речей и поступков последней, сколько к их своеобразной форме.
Дальнейших последствий стычки
эти не имели. Во-первых, не за что было ухватиться, а во-вторых, Аннушку ограждала общая любовь дворовых. Нельзя же было вести ее на конюшню за то, что она учила
рабов с благодарностью принимать от господ раны! Если бы в самом-то деле по ее сталось, тогда бы и разговор совсем другой был. Но то-то вот и есть: на словах: «повинуйтесь! да благодарите!» — а на деле… Держи карман! могут они что-нибудь чувствовать… хамы! Легонько его поучишь, а он уж зубы на тебя точит!
Едва ли они даже не сходились во взглядах на условия, при которых возможно совместное существование господ и
рабов (обе одинаково признавали слепое повиновение главным фактором
этих условий), но первая была идеалистка и смягчала свои взгляды на рабство утешениями «от Писания», а вторая, как истая саддукеянка, смотрела на рабство как на фаталистическое ярмо, которое при самом рождении придавило шею, да так и приросло к ней.
В
этот раз Аннушкина выходка не сошла с рук так благополучно. И отец не вступился за нее, ибо хотя он и признавал теорию благодарного повиновения
рабов, но никаких практических осложнений в ней не допускал. Аннушку постегали…
— Коли послушаешь тебя, что ты завсе без ума болтаешь, — заметила она, — так Богу-то в
это дело и мешаться не след. Пускай, мол, господин
рабов истязает, зато они венцов небесных сподобятся!
Она была новоторжская мещанка и добровольно закрепостилась. Живописец Павел (мой первый учитель грамоте), скитаясь по оброку, между прочим, работал в Торжке, где и заприметил Маврушку. Они полюбили друг друга, и матушка, почти никогда не допускавшая браков между дворовыми, на
этот раз охотно дала разрешение, потому что Павел приводил в дом лишнюю
рабу.
При первом же взгляде на новую
рабу матушка убедилась, что Павел был прав. Действительно,
это было слабое и малокровное существо, деликатное сложение которого совсем не мирилось с представлением о крепостной каторге.
Павел, с своей стороны, не настаивал на
этих сближениях и исподволь свел ее только с Аннушкой (см. предыдущую главу), так как последняя, по его мнению, могла силою убежденного слова утишить горе добровольной
рабы и примирить ее с выпавшим ей на долю жребием.
Все домочадцы с удивлением и страхом следили за
этой борьбой ничтожной
рабы с всесильной госпожой. Матушка видела
это, мучилась, но ничего поделать не могла.
Повторяю, всесильная барыня вынуждена была сознаться, что если она поведет
эту борьбу дальше, то ей придется все дела бросить и всю себя посвятить усмирению строптивой
рабы.
Казалось бы, недавняя встреча должна была предостеречь матушку насчет будущих стычек с Ванькой-Каином, но постоянно удачная крепостная практика до такой степени приучила ее к беспрекословному повиновению, что она и на
этот раз, словно застигнутая врасплох, стояла перед строптивым
рабом с широко раскрытыми глазами, безмолвная и пораженная.
— И напечатано, а я не верю. Коли напечатано, так всему и верить? Всегда были
рабы, и всегда будут.
Это щелкоперы французы выдумали: перметте-бонжур да коман ву порте ву [позвольте, здравствуйте, как вы поживаете (фр.).] — им
это позволительно. Бегают, куцые, да лягушатину жрут. А у нас государство основательное, настоящее. У нас, брат, за такие слова и в кутузке посидеть недолго.
Как ни притихли
рабы, а все-таки возникали отдельные случаи, которые убеждали, что тишина
эта выжидательная.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И
этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого
рабом?
Один среди своих владений, // Чтоб только время проводить, // Сперва задумал наш Евгений // Порядок новый учредить. // В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И
раб судьбу благословил. // Зато в углу своем надулся, // Увидя в
этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И в голос все решили так, // Что он опаснейший чудак.
Однако мне всегда было странно: я никогда не делался
рабом любимой женщины; напротив, я всегда приобретал над их волей и сердцем непобедимую власть, вовсе об
этом не стараясь. Отчего
это? — оттого ли что я никогда ничем очень не дорожу и что они ежеминутно боялись выпустить меня из рук? или
это — магнетическое влияние сильного организма? или мне просто не удавалось встретить женщину с упорным характером?
Мы друг друга скоро поняли и сделались приятелями, потому что я к дружбе неспособен: из двух друзей всегда один
раб другого, хотя часто ни один из них в
этом себе не признается;
рабом я быть не могу, а повелевать в
этом случае — труд утомительный, потому что надо вместе с
этим и обманывать; да притом у меня есть лакеи и деньги!
— Если он меня не любит, то кто ему мешает отослать меня домой? Я его не принуждаю. А если
это так будет продолжаться, то я сама уйду: я не
раба его — я княжеская дочь!..