— Ах-ах-ах! да, никак, ты на меня обиделась, сударка! — воскликнула она, — и не думай уезжать —
не пущу! ведь я, мой друг, ежели и сказала что, так спроста!.. Так вот… Проста я, куда как проста нынче стала! Иногда чего и на уме нет, а я все говорю, все говорю! Изволь-ка, изволь-ка в горницы идти — без хлеба-соли не отпущу, и не думай! А ты, малец, — обратилась она ко мне, — погуляй, ягодок в огороде пощипли, покуда мы с маменькой побеседуем! Ах, родные мои! ах, благодетели! сколько лет, сколько зим!
Неточные совпадения
— Ну, войди. Войди, посмотри, как мать-старуха хлопочет. Вон сколько денег Максимушка (бурмистр из ближней вотчины) матери привез. А мы их в ящик уложим, а потом вместе с другими в дело
пустим. Посиди, дружок, посмотри, поучись. Только сиди смирно,
не мешай.
— И куда такая пропасть выходит говядины? Покупаешь-покупаешь, а как ни спросишь — все нет да нет… Делать нечего, курицу зарежь… Или лучше вот что: щец с солониной свари, а курица-то
пускай походит… Да за говядиной в Мялово сегодня же пошлите, чтобы пуда два… Ты смотри у меня, старый хрыч. Говядинка-то нынче кусается… четыре рублика (ассигнациями) за пуд… Поберегай,
не швыряй зря. Ну, горячее готово; на холодное что?
Пускай каждый новый день удостоверяет его, что колдовству нет конца;
пускай вериги рабства с каждым часом все глубже и глубже впиваются в его изможденное тело, — он верит, что злосчастие его
не бессрочно и что наступит минута, когда Правда осняет его, наравне с другими алчущими и жаждущими.
Пускай, впрочем, читатель
не пугается: я
не поведу его по этому поводу в область отвлеченностей и обобщений.
Пускай он, хоть
не понимаючи, скажет: «Ах, папаша! как бы мне хотелось быть прокурором, как дядя Коля!», или: «Ах, мамаша! когда я сделаюсь большой, у меня непременно будут на плечах такие же густые эполеты, как у дяди Паши, и такие же душистые усы!» Эти наивные пожелания наверное возымеют свое действие на родительские решения.
Действительно,
не успел наступить сентябрь, как от Ольги Порфирьевны пришло к отцу покаянное письмо с просьбой
пустить на зиму в Малиновец. К этому времени матушка настолько уже властвовала в доме, что отец
не решился отвечать без ее согласия.
—
Пускай живут! Отведу им наверху боковушку — там и будут зиму зимовать, — ответила матушка. — Только чур, ни в какие распоряжения
не вмешиваться, а с мая месяца чтоб на все лето отправлялись в свой «Уголок».
Не хочу я их видеть летом — мешают. Прыгают, егозят, в хозяйстве ничего
не смыслят. А я хочу, чтоб у нас все в порядке было. Что мы получали, покуда сестрицы твои хозяйничали? грош медный! А я хочу…
— Признаться сказать, я и забыла про Наташку, — сказала она. —
Не следовало бы девчонку баловать, ну да уж, для дорогих гостей, так и быть —
пускай за племянничка Бога молит. Ах, трудно мне с ними, сестрица, справляться! Народ все сорванец — долго ли до греха!
— Шалишь! знаю я вашу братью! Почувствуешь, что документ в руках — «покорно благодарю!»
не скажешь, стречка дашь! Нет уж,
пускай так! береженого и Бог бережет. Чего бояться! Чай,
не вдруг умру!
— Ну, и
пускай беспокоится — это его дело.
Не шушукается ли он — вот я о чем говорю.
— Ничего,
пускай ведьма проснется! а станет разговаривать, мы ей рот зажмем! Во что же мы играть будем? в лошадки? Ну, быть так! Только я, братцы, по-дворянски
не умею, а по-крестьянски научу вас играть. Вот вам веревки.
Ехали легкой рысцой,
не больше шести верст в час, и при каждой гати, при каждой песчаной полосе
пускали лошадей шагом.
—
Пускай ездит. Признаться сказать,
не нравится мне твой Обрящин. Так, фордыбака. Ни наследственного, ни приобретенного, ничего у него нет. Ну, да для счета и он сойдет.
— Коли послушаешь тебя, что ты завсе без ума болтаешь, — заметила она, — так Богу-то в это дело и мешаться
не след.
Пускай, мол, господин рабов истязает, зато они венцов небесных сподобятся!
—
Не трогай их, ради Христа!
Пускай он иконостас кончит.
— И
пускай.
Пускай как хотят тиранят,
пускай хоть кожу с живой снимут — я воли своей
не отдам!
— А она
пускай как знает, так и живет. Задаром хлебом кормить
не буду.
— Ишь ведь, святоша, так прямо и прет! «Своя комната», вишь, у него есть! точно ему зараньше в господском доме квартира припасена!
Не давать ему дров,
пускай в холодной комнате живет!
Болело ли сердце старика Сергеича о погибающем сыне — я сказать
не могу, но, во всяком случае, ему было небезызвестно, что с Сережкой творится что-то неладное. Может быть, он говорил себе, что в «ихнем» звании всегда так бывает. Бросят человека еще несмысленочком в омут — он и крутится там. Иной случайно вынырнет, другой так же случайно погибнет — ничего
не поделаешь. Ежели идти к барыне, просить ее, она скажет: «Об чем ты просишь? сам посуди, что ж тут поделаешь?..
Пускай уж…»
— Ну, так вот что. Сегодня я новых лекарств привезла; вот это — майский бальзам, живот ему чаще натирайте, а на ночь скатайте катышук и внутрь принять дайте. Вот это — гофманские капли, тоже, коли что случится, давайте; это — настойка зверобоя, на ночь полстакана пусть выпьет. А ежели давно он
не облегчался, промывательное поставьте. Бог даст, и полегче будет. Я и лекарку у вас оставлю;
пускай за больным походит, а завтра утром придет домой и скажет, коли что еще нужно. И опять что-нибудь придумаем.
Словом сказать, насилу несчастный земский чин конца дождался. Но и на прощанье Струнников
не удержался и
пустил ему вдогонку...
Придет время — сердце ее само собой забьет тревогу, и она вдруг прозреет и в «небесах увидит бога», по покуда ее час
не пробил,
пускай это сердце остается в покое,
пускай эта красота довлеет сама себе.
— Ах, нет,
не упоминайте об мамаше!
Пускай настоящая минута останется светла и без примеси. Я уважаю вашу мамашу, она достойная женщина! но
пускай мы одним себе, одним внезапно раскрываемым сердцам нашим будем обязаны своим грядущим счастием! Ведь вы мне дадите это счастье? дадите?
Но Марья Маревна
пуще всего боялась, чтобы из сына
не выработался заурядный приживалец, а сверх того, у нее уж созрел насчет обоих детей особенный план, так что она ни на какие упрашивания
не сдавалась.
Неточные совпадения
Осип приносит свечу. Хлестаков печатает. В это время слышен голос Держиморды: «Куда лезешь, борода? Говорят тебе, никого
не велено
пускать».
— Пускать-то вас
не велено, // Да… ничего!.. толкнись-ка ты // Так… через два часа…
Пастух уж со скотиною // Угнался; за малиною // Ушли подружки в бор, // В полях трудятся пахари, // В лесу стучит топор!» // Управится с горшочками, // Все вымоет, все выскребет, // Посадит хлебы в печь — // Идет родная матушка, //
Не будит —
пуще кутает: // «Спи, милая, касатушка, // Спи, силу запасай!
Пускай нередки случаи, // Что странница окажется // Воровкой; что у баб // За просфоры афонские, // За «слезки Богородицы» // Паломник пряжу выманит, // А после бабы сведают, // Что дальше Тройцы-Сергия // Он сам-то
не бывал.
Иной угодья меряет, // Иной в селенье жителей // По пальцам перечтет, // А вот
не сосчитали же, // По скольку в лето каждое // Пожар
пускает на ветер // Крестьянского труда?..