Неточные совпадения
Недели
за три перед тем, как матушке приходилось родить,
послали в город
за бабушкой-повитухой, Ульяной Ивановной, которая привезла с собой мыльца от раки преподобного (в городском соборе почивали мощи) да банку моренковской мази.
А именно: все время, покуда она жила в доме (иногда месяца два-три), ее кормили и поили
за барским столом; кровать ее ставили в той же комнате, где спала роженица, и, следовательно, ее кровью питали приписанных к этой комнате клопов; затем, по благополучном разрешении, ей уплачивали деньгами десять рублей на ассигнации и
посылали зимой в ее городской дом воз или два разной провизии, разумеется, со всячинкой.
Хотя время еще раннее, но в рабочей комнате солнечные лучи уже начинают исподволь нагревать воздух. Впереди предвидится жаркий и душный день. Беседа
идет о том, какое барыня сделает распоряжение. Хорошо, ежели
пошлют в лес
за грибами или
за ягодами, или нарядят в сад ягоды обирать; но беда, ежели на целый день
за пяльцы да
за коклюшки засадят — хоть умирай от жары и духоты.
— И куда такая пропасть выходит говядины? Покупаешь-покупаешь, а как ни спросишь — все нет да нет… Делать нечего, курицу зарежь… Или лучше вот что: щец с солониной свари, а курица-то пускай походит… Да
за говядиной в Мялово сегодня же
пошлите, чтобы пуда два… Ты смотри у меня, старый хрыч. Говядинка-то нынче кусается… четыре рублика (ассигнациями)
за пуд… Поберегай, не швыряй зря. Ну, горячее готово; на холодное что?
Вот я тебя, старая псовка,
за индейками ходить
пошлю, так ты и будешь знать, как барское добро гноить!
— Ну, так в лес
за малиной. Вот в Лисьи-Ямы и
пошли: пускай солдата по дороге ловят.
— Фу-ты, пропасть! — восклицает она, — то туда, то сюда! вздохнуть не дадут! Ступай, Сергеич; сейчас, следом же
за тобой
иду.
Солдат изможден и озлоблен. На нем пестрядинные, до клочьев истрепанные портки и почти истлевшая рубашка, из-за которой виднеется черное, как голенище, тело. Бледное лицо блестит крупными каплями пота; впалые глаза беспокойно бегают; связанные сзади в локтях руки бессильно сжимаются в кулаки. Он
идет, понуждаемый толчками, и кричит...
— А вот Катькина изба, — отзывается Любочка, — я вчера ее из-за садовой решетки видела, с сенокоса
идет: черная, худая. «Что, Катька, спрашиваю: сладко
за мужиком жить?» — «Ничего, говорит, буду-таки
за вашу маменьку Бога молить. По смерть ласки ее не забуду!»
Преимущественно
шли расспросы о том, сколько у отца Василия в приходе душ, деревень, как последние называются, сколько он получает
за требы,
за славление в Рождество Христово, на святой и в престольные праздники, часто ли служит сорокоусты, как делятся доходы между священником, дьяконом и причетниками, и т. п.
Всенощная
идет в образной комнате и длится более часа;
за всенощной следует молебен с водосвятием и тремя-четырьмя акафистами, тоже продолжительный, так что все вместе кончается, когда уже на землю спустились сумерки.
Матушка волнуется, потому что в престольный праздник она чувствует себя бессильною. Сряду три дня
идет по деревням гульба, в которой принимает деятельное участие сам староста Федот. Он не является по вечерам
за приказаниями, хотя матушка машинально всякий день спрашивает, пришел ли Федотка-пьяница, и всякий раз получает один и тот же ответ, что староста «не годится». А между тем овсы еще наполовину не сжатые в поле стоят, того гляди, сыпаться начнут, сенокос тоже не весь убран…
В таком же беспорядочном виде велось хозяйство и на конном и скотном дворах. Несмотря на изобилие сенокосов, сена почти никогда недоставало, и к весне скотина выгонялась в поле чуть живая. Молочного хозяйства и в заводе не было. Каждое утро
посылали на скотную
за молоком для господ и были вполне довольны, если круглый год хватало достаточно масла на стол. Это было счастливое время, о котором впоследствии долго вздыхала дворня.
Кормили тетенек более чем скупо. Утром
посылали наверх по чашке холодного чаю без сахара, с тоненьким ломтиком белого хлеба;
за обедом им первым подавали кушанье, предоставляя правовыбирать самые худые куски. Помню, как робко они входили в столовую
за четверть часа до обеда, чтобы не заставить ждать себя, и становились к окну. Когда появлялась матушка, они приближались к ней, но она почти всегда с беспощадною жестокостью отвечала им, говоря...
Шла только молотьба (иногда до самой масленицы), но для наблюдения
за ней был под рукой староста Федот, которому можно было безусловно доверить барское дело.
— Что ж я-то могу?.. Бог милостив, отходится.
За доктором, коли что,
пошлите.
Двор был пустынен по-прежнему. Обнесенный кругом частоколом, он придавал усадьбе характер острога. С одного краю, в некотором отдалении от дома, виднелись хозяйственные постройки: конюшни, скотный двор, людские и проч., но и там не слышно было никакого движения, потому что скот был в стаде, а дворовые на барщине. Только вдали,
за службами, бежал по направлению к полю во всю прыть мальчишка, которого, вероятно,
послали на сенокос
за прислугой.
Правда, что дорога тут
шла твердым грунтом (
за исключением двух-трех небольших болотцев с проложенными по ним изуродованными гатями), но в старину помещики берегли лошадей и ездили медленно, не больше семи верст в час, так что на переезд предстояло не менее полутора часа.
Сперва
шли старики и вообще мужской пол, в синих праздничных кафтанах;
за ними, поодаль, следовали женщины, в малиновых шелковых сарафанах и телогреях.
А так как деревни были по большей части мелкие, то иногда приходилось из-за одного или двоих прихожан
идти пешком
за семь или более верст.
Еще накануне приезда матушки
за ним
посылали в город пароконную подводу, которая на другой день и привозила его.
— Помилуйте, сударыня, нам это
за радость! Сами не скушаете, деточкам свезете! — отвечали мужички и один
за другим клали гостинцы на круглый обеденный стол. Затем перекидывались еще несколькими словами; матушка осведомлялась, как
идут торги; торговцы жаловались на худые времена и уверяли, что в старину торговали не в пример лучше. Иногда кто-нибудь посмелее прибавлял...
Замечательно, что хотя Уголок (бывшая усадьба тетенек-сестриц) находился всего в пяти верстах от Заболотья и там домашнее хозяйство
шло своим чередом, но матушка никогда не
посылала туда
за провизией, под тем предлогом, что разновременными требованиями она может произвести путаницу в отчетности. Поэтому зерно и молочные скопы продавались на месте прасолам, а живность зимой полностью перевозилась в Малиновец.
Каждомесячно
посылали ему «положение» (не
за страх, а
за совесть), и ежели встречалась нужда, то
за нее дарили особо.
— Выдам ее
за хорошего человека замуж и умру, — говорила она себе, но втайне прибавляла, — а может быть, Бог
пошлет, и поживу еще с ними.
— Ах, да ты, верно, старой Акули застыдился! так ведь ей, голубчик,
за семьдесят! И мастерица уж она мыть! еще папеньку твоего мывала, когда в Малиновце жила. Вздор, сударь, вздор! Иди-ка в баньку и мойся! в чужой монастырь с своим уставом не ходят! Настюша! скажи Акулине да проведи его в баню!
Но я, как только проснулся, вспомнил про наших лошадей и про Алемпия, и потому прежде, чем
идти в столовую, побежал к конюшням. Алемпий, по обыкновению, сидел на столбике у конюшни и покуривал из носогрейки. Мне показалось, что он
за ночь сделался как будто толще.
Девушка побежала, но матушка, по обыкновению, не вытерпела, встала из-за стола и
пошла вслед
за нею.
— Матушка прошлой весной померла, а отец еще до нее помер. Матушкину деревню
за долги продали, а после отца только ружье осталось. Ни кола у меня, ни двора. Вот и надумал я:
пойду к родным, да и на людей посмотреть захотелось. И матушка, умирая, говорила: «Ступай, Федос, в Малиновец, к брату Василию Порфирьичу — он тебя не оставит».
Известие это смягчило матушку. Ушел молотить — стало быть, не хочет даром хлеб есть, — мелькнуло у нее в голове. И вслед
за тем велела истопить в нижнем этаже комнату, поставить кровать, стол и табуретку и устроить там Федоса. Кушанье матушка решила
посылать ему с барского стола.
«И не разберешь его, что
за человек такой! — думалось ей, — бродит без надобности: взял да и
пошел — разве между людьми так водится? Наверное, заразу какую-нибудь разносит!»
От времени до времени Конон-лакей соскакивал с козел,
шел пешком
за коляской, собирал белые грибы, которые по обеим сторонам дороги росли во множестве.
Мне и до сих пор памятна эта дорога с вереницами пешеходов, из которых одни
шли с котомками
за плечьми и палками в руках, другие в стороне отдыхали или закусывали.
Начинается торг: бьются-бьются, наконец кончают на семнадцати копейках. Дедушка грузно встает с кресла и
идет в спальню
за деньгами. В это время рыбак бросает Ваське крошечную рыбешку. Васька усаживается на все четыре лапки, хватает рыбу и, беспрестанно встряхиваясь, разрывает ее зубами.
Ипат — рослый и коренастый мужик, в пестрядинной рубахе навыпуск, с громадной лохматой головой и отвислым животом, который он поминутно чешет. Он дедушкин ровесник, служил у него в приказчиках, когда еще дела были, потом остался у него жить и пользуется его полным доверием.
Идет доклад. Дедушка подробно расспрашивает, что и почем куплено; оказывается, что
за весь ворох заплачено не больше синей ассигнации.
— Теперь мать только распоясывайся! — весело говорил брат Степан, — теперь, брат, о полотках позабудь — баста! Вот они, пути провидения! Приехал дорогой гость, а у нас полотки в опалу попали. Огурцы промозглые, солонина с душком — все полетит в застольную! Не миновать, милый друг, и на Волгу
за рыбой
посылать, а рыбка-то кусается! Дед — он пожрать любит — это я знаю! И сам хорошо ест, и другие чтоб хорошо ели — вот у него как!
Время между чаем и ужином самое томительное. Матушка целый день провела на ногах и, видимо, устала. Поэтому, чтоб занять старика, она устраивает нечто вроде домашнего концерта. Марья Андреевна садится
за старое фортепьяно и разыгрывает варьяции Черни. Гришу заставляют петь: «Я пойду-пойду косить…» Дедушка слушает благосклонно и выражает удовольствие.
— Дьякона из Чудова монастыря пригласили. А свой
за второго
пойдет.
— А однажды вот какое истинное происшествие со мной было. Зазвал меня один купец вместе купаться, да и заставил нырять. Вцепился в меня посередь реки, взял
за волосы, да и пригибает. Раз окунул, другой, третий… у меня даже зеленые круги в глазах
пошли… Спасибо, однако, синюю бумажку потом выкинул!
— Не надо!
За старого моя Надёха (в сердцах матушка позволяет себе награждать сестрицу не совсем ласковыми именами и эпитетами) не
пойдет. А тут еще с детьми вожжайся… не надо!
— Держи карман!
пойдет она теперь
за Стриженого! — шепчет она, — ишь ведь, сразу так и врезалась!
А впрочем… как же она
за Стриженого не
пойдет, коли я прикажу?
— Не
пойду я
за ваших женихов! гнилые да старые… Берите ваши брильянты! любуйтесь ими!
Она решается не видеть и удаляется в гостиную. Из залы доносятся звуки кадрили на мотив «
Шли наши ребята»; около матушки сменяются дамы одна
за другой и поздравляют ее с успехами дочери. Попадаются и совсем незнакомые, которые тоже говорят о сестрице. Чтоб не слышать пересудов и не сделать какой-нибудь истории, матушка вынуждена беспрерывно переходить с места на место. Хозяйка дома даже сочла нужным извиниться перед нею.
Никого не предупредивши, она
шлет в Малиновец письмо с приказанием немедленно отапливать дом и с извещением, что вслед
за сим приедет сама.
Сестрица послушалась и была
за это вполне вознаграждена. Муж ее одной рукой загребал столько, сколько другому и двумя не загрести, и вдобавок никогда не скрывал от жены, сколько у него
за день собралось денег. Напротив того, придет и покажет: «Вот, душенька, мне сегодня Бог
послал!» А она
за это рожала ему детей и была первой дамой в городе.
Сильная этим убеждением, она бодро
пойдет навстречу безболезненной и мирной кончине, а до тех пор будет сидеть
за печкой и «жить».
— А разве черт ее
за рога тянул
за крепостного выходить! Нет, нет, нет! По-моему, ежели
за крепостного замуж
пошла, так должна понимать, что и сама крепостною сделалась. И хоть бы раз она догадалась! хоть бы раз пришла: позвольте, мол, барыня, мне господскую работу поработать! У меня тоже ведь разум есть; понимаю, какую ей можно работу дать, а какую нельзя. Молотить бы не заставила!
— Ну, так я и знала! То-то я вчера смотрю, словно у него дыра во рту… Вот и еще испытание Царь Небесный
за грехи
посылает! Ну, что ж! Коли в зачет не примут, так без зачета отдам!