Неточные совпадения
Но и ее, и крутобедрого француза крестьяне любили
за то, что они вели
себя по-дворянски.
Недели
за три перед тем, как матушке приходилось родить, послали в город
за бабушкой-повитухой, Ульяной Ивановной, которая привезла с
собой мыльца от раки преподобного (в городском соборе почивали мощи) да банку моренковской мази.
Но сами созидатели этого мартиролога отнюдь не осознавали
себя извергами — да и в глазах посторонних не слыли
за таковых.
— Не божитесь. Сама из окна видела. Видела собственными глазами, как вы, идучи по мосту, в хайло
себе ягоды пихали! Вы думаете, что барыня далеко, ан она — вот она! Вот вам
за это! вот вам! Завтра целый день
за пяльцами сидеть!
Сверх того, она знает, что он из немногих, которые сознают
себя воистину крепостными, не только
за страх, но и
за совесть.
Докладывают, что ужин готов. Ужин представляет
собой повторение обеда,
за исключением пирожного, которое не подается. Анна Павловна зорко следит
за каждым блюдом и замечает, сколько уцелело кусков. К великому ее удовольствию, телятины хватит на весь завтрашний день, щец тоже порядочно осталось, но с галантиром придется проститься. Ну, да ведь и то сказать — третий день галантир да галантир! можно и полоточком полакомиться, покуда не испортились.
Но когда она вспомнила, что при таком обороте дела ей придется платить
за меня в течение девяти лет по шестисот рублей ассигнациями в год, то испугалась. Высчитавши, что платежи эти составят, в общей сложности, круглую сумму в пять тысяч четыреста рублей, она гневно щелкнула счетами и даже с негодованием отодвинула их от
себя.
Когда я в первый раз познакомился с Евангелием, это чтение пробудило во мне тревожное чувство. Мне было не по
себе. Прежде всего меня поразили не столько новые мысли, сколько новые слова, которых я никогда ни от кого не слыхал. И только повторительное, все более и более страстное чтение объяснило мне действительный смысл этих новых слов и сняло темную завесу с того мира, который скрывался
за ними.
Матушка волнуется, потому что в престольный праздник она чувствует
себя бессильною. Сряду три дня идет по деревням гульба, в которой принимает деятельное участие сам староста Федот. Он не является по вечерам
за приказаниями, хотя матушка машинально всякий день спрашивает, пришел ли Федотка-пьяница, и всякий раз получает один и тот же ответ, что староста «не годится». А между тем овсы еще наполовину не сжатые в поле стоят, того гляди, сыпаться начнут, сенокос тоже не весь убран…
Поэтому они ходят чинно, избегая всякого шума, чтобы неосторожным движением не навлечь на
себя гнева пристально следящей
за ними гувернантки и не лишиться послеобеденного гулянья.
Переезжая на лето к
себе, она чувствовала
себя свободною и как бы спешила вознаградить
себя за те стеснения, которые преследовали ее во время зимы.
Кормили тетенек более чем скупо. Утром посылали наверх по чашке холодного чаю без сахара, с тоненьким ломтиком белого хлеба;
за обедом им первым подавали кушанье, предоставляя правовыбирать самые худые куски. Помню, как робко они входили в столовую
за четверть часа до обеда, чтобы не заставить ждать
себя, и становились к окну. Когда появлялась матушка, они приближались к ней, но она почти всегда с беспощадною жестокостью отвечала им, говоря...
— И мальца с
собой привезла… ну, обрадовала! Это который? — обратилась она ко мне и, взяв меня
за плечи, поцеловала тонкими, запекшимися губами.
— Разумеется. Ты у тетеньки в гостях и, стало быть, должен вести
себя прилично. Не след тебе по конюшням бегать. Сидел бы с нами или в саду бы погулял — ничего бы и не было. И вперед этого никогда не делай. Тетенька слишком добра, а я на ее месте поставила бы тебя на коленки, и дело с концом. И я бы не заступилась, а сказала бы:
за дело!
— Какова халда!
За одним столом с холопом обедать меня усадила! Да еще что!.. Вот, говорит, кабы и тебе такого же Фомушку… Нет уж, Анфиса Порфирьевна, покорно прошу извинить! калачом меня к
себе вперед не заманите…
Года четыре, до самой смерти отца, водил Николай Абрамыч жену
за полком; и как ни злонравна была сама по
себе Анфиса Порфирьевна, но тут она впервые узнала, до чего может доходить настоящая человеческая свирепость. Муж ее оказался не истязателем, а палачом в полном смысле этого слова. С утра пьяный и разъяренный, он способен был убить, засечь, зарыть ее живою в могилу.
— Из-за него, из-за постылого, еще на каторгу, пожалуй, попадешь! — говорила она
себе, — нет, нет! придет мой час, придет! Всякую нагайку, всякую плюху — все на нем, злодее, вымещу!
— Ладно,
за мною не пропадет! — посулил он, не будучи в состоянии вполне сдержать
себя.
Чувствуя
себя связанным беспрерывным чиновничьим надзором, он лично вынужден был сдерживать
себя, но ничего не имел против того, когда жена, становясь на молитву, ставила рядом с
собой горничную и
за каждым словом щипала ее, или когда она приказывала щекотать провинившуюся «девку» до пены у рта, или гонять на корде, как лошадь, подстегивая сзади арапником.
Старого бурмистра матушка очень любила: по мнению ее, это был единственный в Заболотье человек, на совесть которого можно было вполне положиться. Называла она его не иначе как «Герасимушкой», никогда не заставляла стоять перед
собой и пила вместе с ним чай. Действительно, это был честный и бравый старик. В то время ему было уже
за шестьдесят лет, и матушка не шутя боялась, что вот-вот он умрет.
Я как сейчас его перед
собой вижу. Высокий, прямой, с опрокинутой назад головой, в старой поярковой шляпе грешневиком, с клюкою в руках, выступает он, бывало, твердой и сановитой походкой из ворот, выходивших на площадь, по направлению к конторе, и вся его фигура сияет честностью и сразу внушает доверие. Встретившись со мной, он возьмет меня
за руку и спросит ласково...
— Выдам ее
за хорошего человека замуж и умру, — говорила она
себе, но втайне прибавляла, — а может быть, Бог пошлет, и поживу еще с ними.
Чай был вкусный, сдобные булки — удивительно вкусные, сливки — еще того вкуснее. Я убирал
за обе щеки, а тетенька, смотря на меня, тихо радовалась. Затем пришла очередь и для клубники; тетенька разделила набранное на две части: мне и Сашеньке, а
себе взяла только одну ягодку.
После этого я уже не видал тетеньки Раисы Порфирьевны, но она жила еще долго. Выкормив Сашеньку в меру взрослой девицы, выдала ее замуж
за «хорошего» человека, но не отпустила от
себя, а приняла зятя в дом. Таким образом, мечты ее осуществились вполне.
Замечательно, что среди общих симпатий, которые стяжал к
себе Половников, один отец относился к нему не только равнодушно, но почти гадливо. Случайно встречаясь с ним, Федос обыкновенно подходил к нему «к ручке», но отец проворно прятал руки
за спину и холодно произносил: «Ну, будь здоров! проходи, проходи!» Заочно он называл его не иначе как «кобылятником», уверял, что он поганый, потому что сырое кобылье мясо жрет, и нетерпеливо спрашивал матушку...
— Не надо!
За старого моя Надёха (в сердцах матушка позволяет
себе награждать сестрицу не совсем ласковыми именами и эпитетами) не пойдет. А тут еще с детьми вожжайся… не надо!
— Помилуйте-с!
за счастье
себе почитаю… По моему мнению, конфекты только для барышень и приготовляются. Конфекты, духи, помада… вот барышня и вся тут!
— Она у Фильда [Знаменитый в то время композитор-пианист, родом англичанин, поселившийся и состарившийся в Москве. Под конец жизни он давал уроки только у
себя на дому и одинаково к ученикам и ученицам выходил в халате.] уроки берет. Дорогонек этот Фильд, по золотенькому
за час платим, но
за то… Да вы охотник до музыки?
В невыразимом волнении она встает с постели, направляется к двери соседней комнаты, где спит ее дочь, и прикладывает ухо к замку. Но
за дверью никакого движенья не слышно. Наконец матушка приходит в
себя и начинает креститься.
Потому что расправься-ка с ним, так он расправу-то
за награду
себе почтет!
Но возвращаюсь к миросозерцанию Аннушки. Я не назову ее сознательной пропагандисткой, но поучать она любила. Во время всякой еды в девичьей немолчно гудел ее голос, как будто она вознаграждала
себя за то мертвое молчание, на которое была осуждена в боковушке. У матушки всегда раскипалось сердце, когда до слуха ее долетало это гудение, так что, даже не различая явственно Аннушкиных речей, она уж угадывала их смысл.
Однажды, однако, матушка едва не приняла серьезного решения относительно Аннушки. Был какой-то большой праздник, но так как услуга по дому и в праздник нужна, да, сверх того, матушка в этот день чем-то особенно встревожена была, то, натурально, сенные девушки не гуляли. По обыкновению, Аннушка произнесла
за обедом приличное случаю слово, но, как я уже заметил, вступивши однажды на практическую почву, она уже не могла удержаться на высоте теоретических воззрений и незаметно впала в противоречие сама с
собою.
— Да ведь и человечьему долготерпению предел положен. Не святые, а тоже люди — долго ли до греха! Иной не вытерпит, да своим судом
себе правду добыть захочет, и Бог его
за это наказать должен.
Я, впрочем, довольно смутно представлял
себе Маврушу, потому что она являлась наверх всего два раза в неделю, да и то в сумерки. В первый раз, по пятницам, приходила
за мукой, а во второй, по субботам, Павел приносил громадный лоток, уставленный стопками белого хлеба и просвир, а она следовала
за ним и сдавала напеченное с веса ключнице. Но
за семейными нашими обедами разговор о ней возникал нередко.
— Срамник ты! — сказала она, когда они воротились в свой угол. И Павел понял, что с этой минуты согласной их жизни наступил бесповоротный конец. Целые дни молча проводила Мавруша в каморке, и не только не садилась около мужа во время его работы, но на все его вопросы отвечала нехотя, лишь бы отвязаться. Никакого просвета в будущем не предвиделось; даже представить
себе Павел не мог, чем все это кончится. Попытался было он попросить «барина» вступиться
за него, но отец, по обыкновению, уклонился.
В то время обряд отсылки строптивых рабов в рекрутское присутствие совершался самым коварным образом.
За намеченным субъектом потихоньку следили, чтоб он не бежал или не повредил
себе чего-нибудь, а затем в условленный момент внезапно со всех сторон окружали его, набивали на ноги колодки и сдавали с рук на руки отдатчику.
Вообще вся его жизнь представляла
собой как бы непрерывное и притом бессвязное сновидение. Даже когда он настоящим манером спал, то видел сны, соответствующие его должности. Либо печку топит, либо
за стулом у старого барина во время обеда стоит с тарелкой под мышкой, либо комнату метет. По временам случалось, что вдруг среди ночи он вскочит, схватит спросонок кочергу и начнет в холодной печке мешать.
Но
за ней уже пристально следили, опасаясь, чтобы она чего-нибудь над
собой не сделала, и в то же время не допуская мысли, чтоб виноватая могла ускользнуть от заслуженного наказания.
— Эй, послушайся, Матренка! Он ведь тоже человек подневольный; ему и во сне не снилось, что ты забеременела, а он, ни дай, ни вынеси
за что, должен чужой грех на
себя взять. Может, он и сейчас сидит в застольной да плачет!
Через день, а иногда и чаще, она брала с
собой девушку-лекарку, садилась на долгушу-трясучку и, несмотря на осеннюю слякоть, тащилась
за две версты в Измалково — деревню, в которой жил Федот.
Старчество все глубже и глубже втягивало его в свои недра, а
за старостью, сама
собой, пришла беспомощность.
— Это что
за новости! Без году неделя палку в руки взял, а уж поговаривать начал! Захочу отпустить — и сама догадаюсь. Знать ничего не хочу! Хошь на ладонях у
себя вывейте зерно, а чтоб было готово!
Рылся около
себя, как крот, причины причин не доискивался, ничем, что происходило
за деревенской околицей, не интересовался, и ежели жилось тепло да сытно, то был доволен и
собой, и своим жребием.
Но я был личным свидетелем другого исторического момента (войны 1853–1856 г.), близко напоминавшего
собой двенадцатый год, и могу сказать утвердительно, что в сорокалетний промежуток времени патриотическое чувство,
за недостатком питания и жизненной разработки, в значительной мере потускнело.
Входит староста Терентий, здоровый и коренастый мужик с смышленою физиономией. Он знает барина как свои пять пальцев, умеет угадывать малейшие его думы и взял
себе за правило никогда не прекословить. Смотрит не робко.
— Пей водку. Сам я не пью, а для пьяниц — держу. И
за водку деньги плачу. Ты от откупщика даром ее получаешь, а я покупаю. Дворянин я — оттого и веду
себя благородно. А если бы я приказной строкой был, может быть, и я водку бы жрал да по кабакам бы христарадничал.
И никто ему не поставит в заслугу, что он, например, на Масленице, ради экономии, folle journйe у
себя отменил; никто не скажет: вот как Федор Васильич нынче
себя благоразумно ведет — надо ему
за это вздохнуть дать!
Несмотря на то, что вопрос поставлен был бесповоротно и угрожал в корне изменить весь строй русской жизни, все продолжали жить спустя рукава,
за исключением немногих; но и эти немногие сосредоточили свои заботы лишь на том, что под шумок переселяли крестьян на неудобные земли и тем уготовали
себе в будущем репрессалии.
«Осени
себя крестным знамением, русский народ!» — раздалось в церквах, и вслед
за этими словами по всей России пронесся вздох облегчения.
Стали мы
себя сокращать, из Гранд-Отеля к «Мадлене» в chambres meublйes [меблированные комнаты (фр.).] перебрались; вместо Cafй Anglais начали к Дюрану ходить; тоже недурной ресторан, и тем выгоден, что там
за пять франков можно целый обед получить.