Неточные совпадения
В шести-семи
комнатах такого четырехугольника, с колеблющимися полами и нештукатуренными стенами, ютилась дворянская семья, иногда очень многочисленная, с целым штатом дворовых людей, преимущественно девок, и с наезжавшими от времени до времени гостями.
Даже
в парадных
комнатах все столы были нагружены ворохами ягод, вокруг которых сидели группами сенные девушки, чистили, отбирали ягоду по сортам, и едва успевали справиться с одной грудой, как на смену ей появлялась другая.
А именно: все время, покуда она жила
в доме (иногда месяца два-три), ее кормили и поили за барским столом; кровать ее ставили
в той же
комнате, где спала роженица, и, следовательно, ее кровью питали приписанных к этой
комнате клопов; затем, по благополучном разрешении, ей уплачивали деньгами десять рублей на ассигнации и посылали зимой
в ее городской дом воз или два разной провизии, разумеется, со всячинкой.
Хотя
в нашем доме было достаточно
комнат, больших, светлых и с обильным содержанием воздуха, но это были
комнаты парадные; дети же постоянно теснились: днем —
в небольшой классной
комнате, а ночью —
в общей детской, тоже маленькой, с низким потолком и
в зимнее время вдобавок жарко натопленной.
Через десять минут завтрак кончен; девицы скрываются
в рабочую
комнату, где расставлены пяльцы и подушки для кружев.
В девичьей остается одна денщица, обыкновенно из подростков, которая убирает посуду, метет
комнату и принимается вязать чулок, чутко прислушиваясь, не раздадутся ли
в барыниной спальне шаги Анны Павловны Затрапезной.
Хотя время еще раннее, но
в рабочей
комнате солнечные лучи уже начинают исподволь нагревать воздух. Впереди предвидится жаркий и душный день. Беседа идет о том, какое барыня сделает распоряжение. Хорошо, ежели пошлют
в лес за грибами или за ягодами, или нарядят
в сад ягоды обирать; но беда, ежели на целый день за пяльцы да за коклюшки засадят — хоть умирай от жары и духоты.
В эту минуту
в рабочую
комнату как угорелая вбегает денщица и шепотом возглашает...
Тут же,
в глубине
комнаты, притулилась ключница.
Комната еще не выметена, горничная взбивает пуховики,
в воздухе летают перья, пух; мухи не дают покоя; но барыня привыкла к духоте, ей и теперь не душно, хотя на лбу и на открытой груди выступили капли пота.
Становилось жутко
в этих замолчавших
комнатах, потому что безмолвие распространилось не только на детские помещения, но и на весь дом.
Вообще им жилось легче, чем другим; даже когда месячина была нарушена, за ними сохранили ее и отвели им особую
комнату в нижнем этаже дома.
Весь этот день я был радостен и горд. Не сидел, по обыкновению, притаившись
в углу, а бегал по
комнатам и громко выкрикивал: «Мря, нря, цря, чря!» За обедом матушка давала мне лакомые куски, отец погладил по голове, а тетеньки-сестрицы, гостившие
в то время у нас, подарили целую тарелку с яблоками, турецкими рожками и пряниками. Обыкновенно они делывали это только
в дни именин.
Тем не менее, как женщина изобретательная, она нашлась и тут. Вспомнила, что от старших детей остались книжки, тетрадки, а
в том числе и прописи, и немедленно перебрала весь учебный хлам. Отыскав прописи, она сама разлиновала тетрадку и, усадив меня за стол
в смежной
комнате с своей спальней, указала, насколько могла, как следует держать
в руках перо.
Три подводы с тетенькиным скарбом: сундуками, пуховиками, подушками и проч., еще вчера пришли вместе с горничной Липкой, которая уже приготовила их
комнату, расставила
в двух киотах образа, выварила клопов из кроватей и постлала постели.
Затем матушка отходит к стороне и пропускает тетенек, которые взбираются по крутой и темной лестнице наверх
в мезонин, где находится отведенная им
комната. За ними следует их неизменная спутница Аннушка, старая-старая девушка, которая самих тетенек зазнала еще детьми.
Комната тетенек, так называемая боковушка, об одно окно, узкая и длинная, как коридор. Даже летом
в ней царствует постоянный полумрак. По обеим сторонам окна поставлены киоты с образами и висящими перед ними лампадами. Несколько поодаль, у стены, стоят две кровати, друг к другу изголовьями; еще поодаль — большая изразцовая печка; за печкой, на пространстве полутора аршин, у самой двери, ютится Аннушка с своим сундуком, войлоком для спанья и затрапезной, плоской, как блин, и отливающей глянцем подушкой.
Всенощная идет
в образной
комнате и длится более часа; за всенощной следует молебен с водосвятием и тремя-четырьмя акафистами, тоже продолжительный, так что все вместе кончается, когда уже на землю спустились сумерки.
В образной слушают всенощную господа,
в соседней
комнате,
в коридоре и
в девичьей — дворовые;
в палисаднике прислушивается к богослужению небольшая толпа, преимущественно ребятишки, которым не нашлось места
в горнице.
Наконец отошел и молебен. Процессия с образами тем же порядком обратно направляется
в церковь.
Комнаты наполнены кадильным дымом; молящиеся расходятся бесшумно; чай и вслед за ним ужин проходят
в той специальной тишине, которая обыкновенно предшествует большому празднику, а часов с десяти огни везде потушены, и только
в господских спальнях да
в образной тускло мерцают лампады.
Вечером матушка сидит, запершись
в своей
комнате. С села доносится до нее густой гул, и она боится выйти, зная, что не
в силах будет поручиться за себя. Отпущенные на праздник девушки постепенно возвращаются домой… веселые. Но их сейчас же убирают по чуланам и укладывают спать. Матушка чутьем угадывает эту процедуру, и ой-ой как колотится у нее
в груди всевластное помещичье сердце!
Прочие
комнаты стояли пустые и разделялись на две половины длинным темным коридором,
в который вела снизу крутая темная лестница.
С утра до вечера они сидели одни
в своем заключении. У Ольги Порфирьевны хоть занятие было. Она умела вышивать шелками и делала из разноцветной фольги нечто вроде окладов к образам. Но Марья Порфирьевна ничего не умела и занималась только тем, что бегала взад и вперед по длинной
комнате, производя искусственный ветер и намеренно мешая сестре работать.
Летом
в нем жить еще можно было, но зиму, которую мы однажды провели
в Заболотье (см. гл. VII), пришлось очень жутко от холода, так что под конец мы вынуждены были переселиться
в контору и там,
в двух
комнатах, всей семьей теснились
в продолжение двух месяцев.
Вообще усадьба была заброшена, и все показывало, что владельцы наезжали туда лишь на короткое время. Не было ни прислуги, ни дворовых людей, ни птицы, ни скота. С приездом матушки отворялось крыльцо,
комнаты кой-как выметались; а как только она садилась
в экипаж,
в обратный путь, крыльцо опять на ее глазах запиралось на ключ. Случалось даже,
в особенности зимой, что матушка и совсем не заглядывала
в дом, а останавливалась
в конторе, так как вообще была неприхотлива.
Часов с десяти стол устилался планами генерального межевания, и начиналось настоящее дело.
В совещаниях главную роль играл Могильцев, но и Герасимушка почти всегда при них присутствовал. Двери
в спальню затворялись плотно, и
в соседней
комнате слышался только глухой гул… Меня матушка отсылала гулять.
После обеда матушка удалялась
в спальню, а Могильцев —
в свою
комнату, и
в доме наступало сонное царство.
Комната,
в которой нас принимали, была, конечно, самая просторная
в доме; ее заранее мыли и чистили и перед образами затепляли лампады. Стол, накрытый пестрою ярославскою скатертью, был уставлен тарелками с заедочками. Так назывались лавочные лакомства, о которых я говорил выше. Затем подавалось белое вино
в рюмках, иногда даже водка, и чай. Беспрестанно слышалось...
— Четыре. Феклуша — за барышней ходит, шьет, а мы три за столом служим,
комнаты убираем. За старой барыней няня ходит. Она и спит у барыни
в спальной, на полу, на войлочке. С детства, значит, такую привычку взяла. Ну, теперь почивайте, Христос с вами! да не просыпайтесь рано, а когда вздумается.
Известие это смягчило матушку. Ушел молотить — стало быть, не хочет даром хлеб есть, — мелькнуло у нее
в голове. И вслед за тем велела истопить
в нижнем этаже
комнату, поставить кровать, стол и табуретку и устроить там Федоса. Кушанье матушка решила посылать ему с барского стола.
Наступила ростепель. Весна была ранняя, а Святая — поздняя,
в половине апреля. Солнце грело по-весеннему; на дорогах появились лужи; вершины пригорков стали обнажаться; наконец прилетели скворцы и населили на конном дворе все скворешницы. И
в доме сделалось светлее и веселее, словно и
в законопаченные кругом
комнаты заглянула весна. Так бы, кажется, и улетел далеко-далеко на волю!
Ровно
в двенадцать часов дедушка садится за обед. Он обедает один
в небольшой столовой, выходящей во двор. Настасья тоже обедает одна
в своей
комнате рядом со столовой. Происходят переговоры.
Выбрали для дедушки на парадной половине дома большую и уютную
комнату; обок с нею,
в диванной, поставили перегородку и за нею устроили спальню для Настасьи.
Стены
в обеих
комнатах и мебель тоже тщательно вычистили.
Приготовив все, заперли
комнаты на ключ и подоткнули двери снизу войлоком, чтобы какой-нибудь праздношатающийся клопик не мог заползти
в заповедную область.
Но дедушка был утомлен; он грузно вылез из экипажа, наскоро поздоровался с отцом, на ходу подал матушке и внучатам руку для целования и молча прошел
в отведенную ему
комнату, откуда и не выходил до утра следующего дня.
Матушка частенько подходила к дверям заповедных
комнат, прислушивалась, но войти не осмеливалась.
В доме мгновенно все стихло, даже
в отдаленных
комнатах ходили на цыпочках и говорили шепотом. Наконец часов около девяти вышла от дедушки Настасья и сообщила, что старик напился чаю и лег спать.
Мы, дети, не шевелясь, столпились
в дверях соседней
комнаты, как будто чего-то выжидая, хотя, конечно, и сами не могли бы сказать, чего именно.
Ровно
в девять часов
в той же гостиной подают завтрак. Нынче завтрак обязателен и представляет подобие обеда, а во время оно завтракать давали почти исключительно при гостях, причем ограничивались тем, что ставили на стол поднос, уставленный закусками и эфемерной едой, вроде сочней, печенки и т. п. Матушка усердно потчует деда и ревниво смотрит, чтоб дети не помногу брали.
В то время она накладывает на тарелку целую гору всякой всячины и исчезает с нею из
комнаты.
К концу обеда дедушка слегка совеет и даже начинает дремать. Но вот пирожное съедено, стулья с шумом отодвигаются. Дедушка, выполнивши обряд послеобеденного целованья (матушка и все дети подходят к его руке), отправляется
в свою
комнату и укладывается на отдых.
Покуда старик спит, матушка ни на минуту не остается бездеятельною. Она усаживается с Настасьей
в гостиную (поближе к дедушкиной
комнате) и ведет с ней оживленную беседу, которая доходит и до нашего слуха.
Однообразно и бесконечно тянется этот разговор, все кружась около одной и той же темы. Перерыв ему полагает лишь какое-нибудь внешнее событие: либо ключница покажется
в дверях и вызовет матушку для распоряжений, либо Настасье почудится, что дедушка зевнул, и она потихоньку выплывет из
комнаты, чтоб прислушаться у дверей стариковой спальни.
Только дядя Григорий, как маятник, ходит взад и вперед по
комнате, да Клюквин прислонился к косяку двери и все время стоит
в наклоненном положении, точно ждет, что его сейчас позовут.
Это были особнячки, из которых редкий заключал
в себе более семи-восьми
комнат.
В числе последних только две-три «чистых»
комнаты были довольно просторны; остальные можно было,
в полном смысле слова, назвать клетушками.
Отец встает из-за стола и старческими шагами направляется
в свою
комнату.
Комната эта неудобна; она находится возле лакейской и довольно холодна, так что старик постоянно зябнет. Он медленно раздевается и, удостоверившись, что выданные ему на заутреню два медных пятака лежат
в целости около настольного зеркала, ложится спать.
Но матушка не верит загадываньям. Она встает с места и начинает
в волнении ходить по
комнате.
С уходом Стрелкова матушка удаляется
в сестрицыну
комнату и добрый час убеждает, что
в фамилии «Стриженая» ничего зазорного нет; что Стриженые исстари населяют Пензенскую губернию, где будто бы один из них даже служил предводителем.
Пятый час
в начале; только что отобедали, а сестрица уж затворилась
в своей
комнате и повертывается перед трюмо.
В восемь часов ждут жениха; не успеешь и наглядеться на себя, как он нагрянет.
К семи часам вычистили зал и гостиную, стерли с мебели пыль, на стенах зажгли бра с восковыми свечами;
в гостиной на столе перед диваном поставили жирандоль и во всех
комнатах накурили монашками.