Неточные совпадения
Между
тем никто лучше меня не понимает,
что единообразие в действиях по вопросам внутренней политики не только полезно, но и необходимо.
Знаю,
что я далеко не исчерпал всех случаев помпадурской деятельности, но меня утешает
то,
что я первый сделал почин в этом смысле.
Я же льщу себя надеждой,
что господа помпадуры приобретут мою книгу, хотя бы для
того только, чтоб поощрить мою попытку пролить некоторый свет в эту своеобразную сферу жизненной деятельности, в которой до сих пор все было так темно и неопределенно.
Следовательно, если и этого генерала скоро сместят,
то другой генерал, пожалуй, найдет,
что надо ломать пол в столовой, и таким образом весь губернаторский дом постепенно перепакостят, а «благих начинаний» все-таки в исполнение не приведут.
Говорят,
что прежде можно было допускать засиживаться на одном месте, потому
что тогда ничего больше от администратора не требовалось, кроме
того, чтоб он был администратором; нынче же будто бы требуется, чтоб он, кроме
того, какую-то «суть» понимал.
Всем быть могу; могу даже быть командиром фрегата «Паллада», и если Бог мне поможет,
то,
чего доброго, выиграю морское сражение.
Повторяю: если иногда нам кажется,
что кто-либо из наших подчиненных действует не вполне согласно с нашими видами,
что он не понимает «сути» и недостаточно делает «благих начинаний»,
то это кажется нам ошибочно: не нужно только торопиться, а просто призвать такого подчиненного и сказать ему: милостивый государь! неужто вы не понимаете?
Это все равно как видел я однажды на железоделательном заводе молот плющильный; молот этот одним ударом разбивал и сплющивал целые кувалды чугунные, которые в силу было поднять двум человекам, и
тот же самый молот, когда ему было внушаемо о правилах учтивости, разбивал кедровый орешек, положенный на стекло карманных часов, и притом разбивал так ласково,
что стекла нисколько не повреждал.
Знаю,
что если начальник без причины вспылит на меня,
то он же, когда будет нужно, и простит меня.
Знаю,
что я виноват; если не виноват в действительности,
то виноват
тем,
что сунулся на глаза начальнику не вовремя; потому
что ведь и он тоже человек и по временам имеет надобность в уединении.
«Встречать» — дело не трудное; тут
чем больше pадушия,
чем больше приветствий,
тем лучше: начальники это любят.
Возражают иные,
что и здесь излишеством можно пересолить, потому
что начальник еще не заслужил; но начальник никогда так не думает, а думает,
что он уж
тем заслужил,
что начальник.
Тут надобно так устроить, чтоб новый начальник не обиделся излишними похвалами, отбывающему воздаваемыми, а думал бы только,
что «и тебе
то же со временем будет».
Итак, мы лишились нашего начальника. Уже за несколько дней перед
тем я начинал ощущать жалость во всем теле, а в ночь, накануне самого происшествия, даже жена моя — и
та беспокойно металась на постели и все говорила: «Друг мой! я чувствую,
что с его превосходительством что-нибудь неприятное сделается!» Дети тоже находились в жару и плакали; даже собаки на дворе выли.
Несправедливость явная, потому
что старик мне сам по секрету не раз впоследствии говорил: «Не знаю, подлинно не знаю, за
что от общения отметаюсь! если новое начальство новые виды имеет,
то стоило только приказать — я готов!» И если при этом вспомнить, сколько этот человек претерпел прежде, нежели место свое получил,
то именно можно сказать: великий был страстотерпец!
Потом попал в передел к директору, ну, тут тоже сноровку надо иметь! ждет, бывало, сердечный, у двери кабинета, и не для
того совсем, чтоб что-нибудь сообщить, а только чтобы показать,
что готов, мол… хоть на куски!
В груди у меня словно оборвалось что-то. Не смея, с одной стороны, предполагать, чтобы господин вице-губернатор отважился, без достаточного основания, обзывать дураком
того, кого он еще накануне честил вашим превосходительством, а с другой стороны, зная,
что он любил иногда пошутить (терпеть не могу этих шуток, в которых нельзя понять, шутка ли это или испытание!), я принял его слова со свойственною мне осмотрительностью.
И действительно, преданность моя рисковала подвергнуться страшному искушению: «А
что, ежели он и меня кайенский перец глотать заставит!» — думал я, трепеща всеми фибрами души моей (ибо мог ли я поручиться,
что физическая моя комплекция выдержит такое испытание?), и я уверен,
что если бы вся губерния слышала рассказанный господином вице-губернатором анекдот,
то и она невольно спросила бы себя: «А
что, если и меня заставят глотать кайенский перец?»
Все это как-то странно подействовало на мои нервы, а ожесточенье бесчувственного мужичья до
того меня озлобило,
что я почел за нужное даже вмешаться.
И в самом деле, рассудил я, если нет старого,
то это значит,
что есть новый — и ничего больше.
К удивлению, генерал был как будто сконфужен моею фразой. Очевидно, она не входила в его расчеты. На прочих свидетелей этой сцены она подействовала различно. Правитель канцелярии, казалось, понял меня и досадовал только на
то,
что не он первый ее высказал. Но полициймейстер, как человек, по-видимому покончивший все расчеты с жизнью, дал делу совершенно иной оборот.
Полициймейстер ловил генеральскую руку, которую генерал очень искусно прятал; правитель канцелярии молчал и думал,
что если его сошлют в судное отделение,
то штука будет еще не совсем плохая; я стоял как на иголках, ибо видел,
что намерения мои совсем не так поняты.
С
тех пор как «Русский вестник» доказал,
что слово «конституция», перенесенное на русскую почву, есть нелепость, или, лучше сказать,
что в России конституционное начало должно быть разлито везде, даже в трактирных заведениях, мы решили,
что и у нас, на наших скромных торжествах тоже должно быть разлито конституционное начало.
Начало это, как известно, состоит в
том,
что один кто-нибудь говорит, а другие молчат; и когда один кончит говорить,
то начинает говорить другой, а прочие опять молчат; и таким образом идет это дело с самого начала обеда и до
тех пор, пока присутствующие не сделаются достаточно веселы.
Это почти
то же,
что в одиночку публично производить какое-нибудь предосудительное отправление, когда никто кругом никаких предосудительных отправлений не производит.
Полициймейстер до
того разревновался,
что вызвался сказать сверхштатную речь от лица полиции.
Я не стану описывать действий депутации, на которую возложено было приглашение генерала к прощальному обеду. Ничего замечательного при этом не произошло, кроме
того,
что отъезжающий прослезился и заверил депутацию,
что будет непременно. Приступлю прямо к описанию торжественных минут прощанья.
За столом все разместились по старшинству без особенных затруднений; только оператор врачебной управы (несколько уже выпивший) заупрямился сесть на конец стола на
том основании,
что будто бы ему будут доставаться плохие куски, но и это недоразумение было улажено положительным удостоверением,
что кушанья наготовлено слишком достаточно, чтобы могли иметь место подобного рода опасения.
Нечего и говорить о
том,
что мы приняли решение вашего превосходительства к непременному исполнению; этого мало: предоставленные самим себе, мы думали,
что этого человека мало повесить за его злодеяния, но, узнавши о ваших начальнических словах, мы вдруг постигли всю шаткость человеческих умозаключений и внутренне почувствовали себя просветленными…
— Мы поняли,
что истинное искусство управлять заключается не в строгости, а в
том благодушии, которое, в соединении с прямодушием, извлекает дань благодарности из самых черствых и непреклонных, по-видимому, сердец.
Отеческим сердцем вы изволили отнестись ко всем нашим недугам и слабостям; от взора вашего не укрылось ни
то,
что наши земские суды не пользуются соответствующими помещениями, ни
то,
что города наши до сих пор остаются незамощенными.
— А оттого-с,
что нынче старых слуг не уважают! — отвечает он с некоторою скорбью, но вслед за
тем веселенько прибавляет: — Да, пора! давно пора было мне отдохнуть!
После такого толкования слушателям не оставалось ничего более, как оставить всякие опасения и надеяться,
что не далеко
то время, когда русская земля процивилизуется наконец вплотную. Вот
что значит опытность старика, приобревшего, по выходе в отставку, привычку поднимать завесу будущего!
Однажды даже он отпустил себе бороду, в знак
того,
что и ему не чуждо «сокращение переписки», но скоро оставил эту затею, потому
что князь Петр Антоныч, встретивши его в этом виде, сказал: «Эге, брат, да и ты, кажется, в нигилисты попал!» Вообще, он счастлив и уверяет всех и каждого,
что никогда так не блаженствовал, как находясь в отставке.
Каждый день утром к старику приезжает из города бывший правитель его канцелярии, Павел Трофимыч Кошельков, старинный соратник и соархистратиг, вместе с ним некогда возжегший административный светильник и с ним же вместе погасивший его. Это гость всегда дорогой и всегда желанный: от него узнаются все городские новости, и,
что всего важнее, он же, изо дня в день, поведывает почтенному старцу трогательную повесть подвигов и деяний
того, кто хотя и заменил незаменимого, но не мог заставить его забыть.
Утро; старик сидит за чайным столом и кушает чай с сдобными булками; Анна Ивановна усердно намазывает маслом тартинки, которые незабвенный проглатывает
тем с большею готовностью,
что, со времени выхода в отставку, он совершенно утратил инстинкт плотоядности. Но мысль его блуждает инде; глаза, обращенные к окошкам, прилежно испытуют пространство, не покажется ли вдали пара саврасок, влекущая старинного друга и собеседника. Наконец старец оживляется, наскоро выпивает остатки молока и бежит к дверям.
Не
то чтобы идея о замощении базарной площади была для старика новостью; нет, и его воображение когда-то пленялось ею, но он оставил эту затею (и не без сожаления оставил!), потому
что из устных и письменных преданий убедился,
что до него уже семь губернаторов погибло жертвою этой ужасной идеи.
Начинаются сетованья и соболезнованья; рассказывается история о погибших губернаторах, и в особенности приводится в пример некоторый Иван Петрович, который все совершил,
что смертному совершить доступно,
то есть недоимки собрал, беспокойных укротил, нравственность водворил, и даже однажды высек совсем неподлежаще одного обывателя, но по вопросу о мостовых сломился, был отрешен от должности и умер в отставке, не выслужив пенсиона.
На другой день
та же обстановка и
тот же дорогой гость. Оказывается,
что «новый» переломал в губернаторском доме полы и потолки.
На четвертый день — опять
то же посещение; оказывается,
что «новый» выбрал себе в «помпадурши» жену квартального Толоконникова.
— То-то, любезный друг! ты пойми! Насчет этого нельзя так легко говорить! Уж на
что я к Анне Ивановне привязан, а тоже, бывало, завидишь этакую помпадуршу — чай, помнишь?
Поздравив меня с высоким саном и дозволив поцеловать себя в плечо (причем я, вследствие волнения чувств, так крепко нажимал губами,
что даже князь это заметил), он сказал: „Я знаю, старик (я и тогда уже был оным),
что ты смиренномудрен и предан, но главное, об
чем я тебя прошу и даже приказываю, — это: обрати внимание на возрастающие успехи вольномыслия!“ С
тех пор слова сии столь глубоко запечатлелись в моем сердце,
что я и ныне, как живого, представляю себе этого сановника, высокого и статного мужчину, серьезно и важно предостерегающего меня против вольномыслия!
На другой день, едва лишь встало солнце, как вдруг мне докладывают,
что на границе соседней губернии ожидает меня генерал Горячкин, для совокупных действий по сему же делу, так как вредный
тот червь производил свои опустошения и в смежности.
Кроме
того, мне известно,
что, независимо от мемуаров, благодушный старик имеет и другие, еще более серьезные занятия, которым посвящает вечерние досуги свои. А именно, он пишет различные административные руководства, порою же разрабатывает и посторонние философические вопросы.
Вероятно, воображению его, по этому поводу, представились
те затруднения, которые могли возникнуть во время прикладыванья к кресту; вероятно, он опасался,
что заматерелый старый администратор по прежней привычке подойдет первым, и, при этой мысли, правая нога его уже сделала машинально шаг вперед, чтобы отнюдь не допустить столь явного умаления власти.
Оказалось,
что целью приезда старика было благо и счастье
той самой страны, на пользу которой он в свое время так много поревновал.
Легко может быть даже,
что, в виду этих мероприятий, наш незабвенный решился, не предупредив никого, сделать последний шаг, чтобы окончательно укрепить и наставить
того, который в нашем интимном обществе продолжал еще слыть под именем «безрассудного молодого человека».
Несомненно, однако ж,
что тут обсуждались интересы и мероприятия, немногим легковеснее
тех, о коих была речь во время свидания при Тильзите.
Вечером
того же дня старик был счастлив необыкновенно. Он радовался,
что ему опять удалось сделать доброе дело в пользу страны, которую он привык в душе считать родною, и, в ознаменование этой радости, ел необыкновенно много. С своей стороны, Анна Ивановна не могла не заметить этого чрезвычайного аппетита, и хотя не была скупа от природы, но сказала...
В этот же вечер добрый старик прочитал нам несколько отрывков из вновь написанного им сочинения под названием «Увет молодому администратору», в коих меня особенно поразили следующие истинно вещие слова: «Юный! ежели ты думаешь,
что наука сия легка, — разуверься в
том! Самонадеянный! ежели ты мечтаешь все совершить с помощью одной необдуманности — оставь сии мечты и склони свое неопытное ухо увету старости и опытности! Перо сие, быть может, в последний раз…»