Неточные совпадения
На четвертый день — дождик. Будем сидеть дома. На обед: уха стерляжья, filets mignons [филе миньон (франц.)], цыпленочек, спаржа и мороженое — вы, тетенька, корсета-то не надевайте. Хотите, я вам целый ворох «La vie parisienne» [«Парижской
жизни» (франц.)] предоставлю? Ах, милая,
какие там картинки! Клянусь, если б вы были мужчина — не расстались бы с ними. А к вечеру опять разведрилось. Ma tante! да не поехать ли нам в «Русский Семейный Сад»? — Поехали.
Родопроисхождение этого третьего общего правила,
как и всего вообще, чем красна наша
жизнь, до крайности просто.
Пускай в слепом недоумении они остервеняются ввиду всякой попытки ввести в
жизнь элемент сознательности — мы поощрим эти остервенения, потому что
как только мы допустим вторгнуться элементу сознательности, так тотчас же, вслед за этим вторжением, исчезнет все наше обаяние, и мы сойдем на степень обыкновенных огородных пугал.
Вот, милая тетенька, что такое та общая польза, ради которой мы с таким самоотвержением обязываемся применять к
жизни творческую силу лганья. Предоставляю вашей проницательности судить, далеко ли она ушла в этом виде от тех старинных определений, которые,
как я упомянул выше, отождествляли ее с пользою квартальных надзирателей. Я же к сему присовокупляю: прежде хоть квартальные"пользу"видели, а нынче…
Одно только смущает меня, милая тетенька. Многие думают, что вопрос о пользе «отвода глаз» есть вопрос более чем сомнительный и что каркать о потрясении основ, когда мы отлично знаем, что последние
как нельзя лучше ограждены, — просто бессовестно. А другие идут еще дальше и прямо говорят, что еще во сто крат бессовестнее, ради торжества заведомой лжи, производить переполох, за которым нельзя распознать ни подлинных очертаний
жизни, ни ее действительных запросов и стремлений.
Нынче вся
жизнь в этом заключается: коли не понимаешь — не рассуждай! А коли понимаешь — умей помолчать! Почему так? — а потому что так нужно. Нынче всё можно: и понимать и не понимать, но только и в том и в другом случае нельзя о сем заявлять. Нынешнее время — необыкновенное; это никогда не следует терять из виду. А завтра, может быть, и еще необыкновеннее будет, — и это не нужно из вида терять. А посему:
какое пространство остается между этими двумя дилеммами — по нем и ходи.
Помнится, впрочем, что я всю
жизнь по этому коридору ходил и всё старался,
как бы лбом стену прошибить.
Не то чтобы что-нибудь непосредственно грызло,
как, помните, в то время, когда всякий сам перед собой исповедовался, а просто самая
жизнь как будто оборвалась.
Все прошлое лето,
как вам известно, я прошатался за границей (ужасно, что там про нас рассказывают!) и все рвался оттуда домой. А между тем ведь там, право, недурно.
Какие фрукты в Париже в сентябре!
какие рестораны!
какие магазины!
какая прелестная
жизнь на бульварах!
Нет зрелища, более надрывающего человеческое сердце,
как зрелище общего уныния, общей скорби по
жизни.
Ах,
какая это будет
жизнь!
Есть у меня и другие доводы, ратующие за Сквозника-Дмухановского против Дракина, но покуда о них умолчу. Однако ж все-таки напоминаю вам: отнюдь я в Сквозника-Дмухановского не влюблен, а только утверждаю, что все в этом мире относительно и всякая минута свою собственную злобу имеет. И еще утверждаю, что если в
жизни регулирующим началом является пословица:"
Как ни кинь, все будет клин", то и между клиньями все-таки следует отдавать преимущество такому, который попритупился.
Но для того, чтобы для вас вполне уяснилась процедура этого превращения и чтобы в то же время вы поняли, в
какой безнадежной пустоте вращается современная
жизнь, допустим на минуту следующее (совершенно, впрочем, произвольное) предположение.
Кому
какое дело до того, что описываемая смута понятий и действий разливала кругом страдание, что она останавливала естественный ход
жизни и что, стало быть, равнодушно присутствовать при ней представлялось не только неправильным, но даже постыдным?
И впоследствии, когда где-нибудь откроется вакансия смотрителя, экзекутора или эконома, память невольно напоминает нам о добром старике, который, не мудрствуя лукаво, принес нам свое ноздревское сердце и заветную думу всей своей
жизни выразил в одном восклицании:
как угодно!
И вдобавок, свара значительно обостренная, потому что никто не сумеет так всласть обострить всякую боль,
как люди, отравляющие друг другу
жизнь по-родственному.
За обедом он рассказывал анекдоты из
жизни графа Михаила Николаевича, после обеда часа два отдавал отдохновению, а за вечерним чаем произносил краткие поучения о том,
какую и в
каких случаях пользу для казны принести можно.
Стали рассказывать, кто сколько раз в
жизни подавился и
каким образом.
Другие тоже рассказали каждый по нескольку случаев. Чаще всех давилась кузина Надежда Гавриловна, потому что она, в качестве"индюшки", очень жадна и притом не всегда может отличить твердую пищу от мягкой. Бабенька подавилась только один раз в
жизни, но так
как в этом случае решительную роль играл Аракчеев, то натурально, она нам не сообщила подробностей.
За гробом, впереди всех, следовал Стрекоза, совсем расстроенный; по бокам у него неизвестно откуда вынырнули Удав и Дыба, которые,
как теперь оказалось, были произведены Аракчеевым из кантонистов в первый классный чин и вследствие этого очень уважали покойную бабеньку, но при
жизни к ней не ходили, потому что она, по привычке, продолжала называть их кантонистами.
Стрекоза, покачиваясь, словно в забытьи, беспрерывно кивал всем корпусом, касаясь рукой земли; Дыба и Удав что-то говорили о"пределе", о том, что земная
жизнь есть только вступление, а настоящая
жизнь начнется — там;это же подтвердил и один из дьяконов, сказав, что
как ни мудри, а мимоне проскочишь.
Ах, тетенька!
Какими только недугами этот человек не был одержим в течение своей многомятежной
жизни! И заметьте, все недугами не русскими и даже не европейскими, а завезенными из Нового Света: перувианскими, бразильскими, парагвайскими!
Обмениваясь мыслями, мы и не заметили,
как нас застиг вечер. А бабенькина тень невидимо реяла над нами,
как бы говоря: дорожите"сведущими людьми"! ибо это единственный веселый оазис на унылом фоне вашей
жизни, которая все более и более выказывает наклонность отожествиться с управой благочиния!
А оттого, милая тетенька, что действительность чересчур уж ревниво оберегается от наплыва
каких бы то ни было просветлений и освежений; оттого, что просветления признаются вредными и вносящими в
жизнь известные осложнения, которые полагают препятствия к слишком бесцеремонному обращению с ней (а это-то последнее и составляет цель всех вожделений).
— Нет, я говорил только, что вообще
жизнь, обнаженная от благородных мыслей и побуждений, постыла и невозможна, так
как эта обнаженность уничтожает самый существенный ее признак: способность развиваться и совершенствоваться.
Как тридцать лет тому назад мы чувствовали, что над нашим существованием витает нечто случайное, мешающее правильному развитию
жизни, так и теперь чувствуем, что в той же силе и то же случайное продолжает витать над нами.
— Дай срок, все в своем месте объясню. Так вот, говорю: вопрос, которая манера лучше, выдвинулся не со вчерашнего дня. Всегда были теоретики и практики, и всегда шел между ними спор,
как пристойнее
жизнь прожить: ничего не совершив, но в то же время удержав за собой право сказать: по крайней мере, я навозной жижи не хлебнул! или же, погрузившись по уши в золото, в виде награды сознавать, что вот, мол, и я свою капельку в сосуд преуспеянья пролил…
Вся человеческая
жизнь приурочивалась к целям, совершенно посторонним знанию, последнее же пристегивалось к ним,
как составная часть обязательной привилегии.
Что ж! эти приговоры нимало не удивляют меня. Тем, которые позабыли о существовании благородных мыслей, кажется диковинным и дерзким напоминанием об них. Слышите! о благородных мыслях печалиться! Слышите! говорят, что
жизнь тяжела! восклицают певцы патоки с имбирем, и так
как у них нет в запасе ни доказательств, ни опровержений, то естественно, что критика их завершается восклицанием: можно ли идти дальше этих геркулесовых столпов кощунства и дерзости!
Неточные совпадения
Городничий (дрожа).По неопытности, ей-богу по неопытности. Недостаточность состояния… Сами извольте посудить: казенного жалованья не хватает даже на чай и сахар. Если ж и были
какие взятки, то самая малость: к столу что-нибудь да на пару платья. Что же до унтер-офицерской вдовы, занимающейся купечеством, которую я будто бы высек, то это клевета, ей-богу клевета. Это выдумали злодеи мои; это такой народ, что на
жизнь мою готовы покуситься.
Хлестаков. Право, не знаю. Ведь мой отец упрям и глуп, старый хрен,
как бревно. Я ему прямо скажу:
как хотите, я не могу жить без Петербурга. За что ж, в самом деле, я должен погубить
жизнь с мужиками? Теперь не те потребности; душа моя жаждет просвещения.
Анна Андреевна. Тебе все такое грубое нравится. Ты должен помнить, что
жизнь нужно совсем переменить, что твои знакомые будут не то что какой-нибудь судья-собачник, с которым ты ездишь травить зайцев, или Земляника; напротив, знакомые твои будут с самым тонким обращением: графы и все светские… Только я, право, боюсь за тебя: ты иногда вымолвишь такое словцо,
какого в хорошем обществе никогда не услышишь.
Аммос Федорович. А я на этот счет покоен. В самом деле, кто зайдет в уездный суд? А если и заглянет в какую-нибудь бумагу, так он
жизни не будет рад. Я вот уж пятнадцать лет сижу на судейском стуле, а
как загляну в докладную записку — а! только рукой махну. Сам Соломон не разрешит, что в ней правда и что неправда.
Лука Лукич. Да, он горяч! Я ему это несколько раз уже замечал… Говорит: «
Как хотите, для науки я
жизни не пощажу».