Неточные совпадения
Именно так по-французски
и сказали: pouilleux, потому
что ведь нельзя
же по-русски сказать: обовшивеете!
Но скорее всего, даже"рассмотрения"никакого мы с вами не дождемся. Забыли об нас, мой друг, просто забыли —
и все тут. А ежели не забыли, то, не истребовав объяснения, простили. Или
же (тоже не истребовав объяснения) записали в книгу живота
и при сем имеют в виду… Вот в скольких смыслах может быть обеспечено наше будущее существование. Не скрою от вас,
что из них самый невыгодный смысл — третий. Но ведь как хотите, а мы его заслужили.
Впрочем, вся заслуга отрезвления (ибо я уверен,
что этот процесс уже совершился в вас) на вашей, душенька, стороне. Я
же как прежде был хорош, так
и теперь хорош.
И все-то нынче чего-то ищут; даже такие люди ищут, которым давным-давно во всех инстанциях отказано.
И только на одном свои права
и основывают: пора эти бредни бросить! Но
что же они, милая тетенька, вместо бредней предлагают? А предлагают они, голубушка, благополучие России — только
и всего.
Но
что всего хуже, насмеяться-то они насмеются, а помочь не помогут. Потому
что хоть вы, милая тетенька,
и восклицаете; ах, ведь
и я когда-то бредила! но все-таки понимаете,
что, полжизни пробредивши, нельзя сбросить с себя эту хмару так
же легко, как сменяют старое, заношенное белье. А домочадцы ваши этого не понимают. Отроду они не бредили — оттого
и внутри у них не скребет. А у вас скребет.
Однако ж, хоть вы
и возмущаетесь, но, в сущности, ведь не сердитесь… Ведь не сердитесь, милая? За
что же тут сердиться — ведь нынче все можно! В таких разговорах проходит день до вечера, а там — опять баиньки!
Все это так умно
и основательно,
что не согласиться с этими доводами значило бы навлекать на себя справедливый гнев. Но не могу не сказать,
что мне, как человеку, тронутому"бреднями", все-таки, по временам, представляются кое-какие возражения.
И, прежде всего, следующее:
что же, однако, было бы хорошего, если б сарматы
и скифы
и доднесь гоняли бы Макаровых телят? Ведь, пожалуй,
и мы с вами паслись бы в таком случае где-нибудь на берегах Мьи? [Старинное название реки Мойки. (Прим. М. Е. Салтыкова-Щедрина)]
Именно так я
и поступаю. Когда мне говорят: надоело! — я отвечаю: помилуйте! хоть кого взбесит! Когда продолжают:
и без errare хлопот много — я отвечаю:
чего же лучше, коли можно прожить без errare! Когда
же заканчивают: не заблуждаться по нынешнему времени приличествует, а внушать доверие! — я принимаю открытый
и чуть-чуть легкомысленный вид, беру в руку тросточку
и выхожу гулять на улицу.
Но
что же нужно сделать для того, чтобы забредило такое подавленное суровою действительностью существо, как Корела? — Очень немногое: нужно только иметь наготове запас фантастических картин, смысл которых был бы таков: вот радости, которые тебя впереди ожидают! Или, говоря другими словами, надобно постоянно
и без устали лгать.
Мы всегда были охотники полгать, но не могу скрыть,
что между прежним, так сказать, дореформенным лганьем
и нынешним такая
же разница, как между лимоном, только
что сорванным с дерева,
и лимоном выжатым. Прежнее лганье было сочное, пахучее, ядреное; нынешнее лганье — дряблое, безуханное, вымученное.
Словом сказать, еще немного —
и эти люди рисковали сделаться беллетристами. Но в то
же время у них было одно очень ценное достоинство: всякому с первого
же их слова было понятно,
что они лгут. Слушая дореформенного лжеца, можно было рисковать,
что у него отсохнет язык, а у слушателей уши, но никому не приходило в голову основывать на его повествованиях какие-нибудь расчеты или что-нибудь серьезное предпринять.
Раз навсегда сбросив с себя иго напоминаний
и уколов, он лжет нагло, бессердечно
и самодовольно, так
что даже достаточно проницательные люди внимают ему в недоумении или
же, в крайнем случае, видят в его лганье простую бессмыслицу.
Общее правило таково: баловать ренегата лишь до тех пор, пока не успеют выкупать его в помоях; когда
же убедятся,
что он по уши погрузился в золото
и что возврат в первобытное состояние для него уж немыслим, то ограничиваются скудными подачками
и изобильными пинками.
Впрочем, все,
что я сейчас об ренегатах сказал, — все это прежде было.А впредь, может быть,
и действительно их будут кормить брусникой, сдобренной тем медом, о котором в песне поется. Ничего — съедят. Недаром
же масса кандидатов на это звание с каждым днем все увеличивается да увеличивается.
Пускай в слепом недоумении они остервеняются ввиду всякой попытки ввести в жизнь элемент сознательности — мы поощрим эти остервенения, потому
что как только мы допустим вторгнуться элементу сознательности, так тотчас
же, вслед за этим вторжением, исчезнет все наше обаяние,
и мы сойдем на степень обыкновенных огородных пугал.
Хорошо,
что я нашелся, предсказав,
что не успеет курица яйцо снести, как та
же самая пара рябчиков будет сорок копеек стоить (это произвело так называемое"благоприятное"впечатление); но, во-первых, находчивость не для всех обязательна, а во-вторых, коли по правде-то сказать, ведь я
и сам никакой пользы от моего предсказанья не получил.
Как бы то ни было, но в пропавшем письме не было
и речи ни о каких потрясениях.
И, положа руку на сердце, я даже не понимаю… Но мало ли
чего я не понимаю, милая тетенька?.. Не понимаю, а рассуждаю… все мы таковы! Коли бы мы понимали,
что, не понимая… Фу, черт побери, как, однако
же, трудно солидным слогом к родственникам писать!
"Расплюев! — говорю я ему, — да вы вспомните,
что у вас на лице нет ни одного места, на котором бы следов человеческой пятерни не осталось!"А он в ответ:"Это, говорит, прежде было, а с тех пор я исправился!"
И что же! представьте себе, я
же должен был от него во все лопатки удирать, потому
что ведь он малый серьезный: того гляди,
и в участок пригласит!
Только эмансипация
и успокоила его; она
же и сказала,
что у Финагеича коко с соком припасено.
Одно время старушка домогалась, чтобы ей предоставлен был доход с карт, но Домнушка
и тут очень рассудительно отказала ей, сказав,
что доход этот должны делить между собой горничная (она
же и за лакея)
и кухарка.
Ей
же, во
что бы то ни стало, хочется барыней быть
и именно в том самом месте, которое ее мать видела в рабском состоянии.
Чудаки, право! не понимают,
что если
и могут быть результаты от ежовых рукавиц, то тех
же самых результатов гораздо приятнее простою сытостью достигнуть можно!
Однако ж представьте себе такое положение: человек с малолетства привык думать,
что главная цель общества — развитие
и самосовершенствование,
и вдруг кругом него точно сбесились все, только о бараньем роге
и толкуют! Ведь это даже подло. Возражают на это: вам-то какое дело? Вы идите своей дорогой, коли не чувствуете за собой вины! Как какое дело? да ведь мой слух посрамляется! Ведь мозги мои страдают от этих пакостных слов! да
и учителя в"казенном заведении"недаром
же заставляли меня твердить...
Но все это еще только полбеды: пускай горланы лают! Главная
же беда в том,
что доктрина ежовых рукавиц ищет утвердить себя при помощи не одного лая, но
и при помощи утруждения начальства. Утруждение начальства — вот язва, которая точит современную действительность
и которая не только временно вносит элемент натянутости
и недоверия во взаимные отношения людей, но
и может сделать последних неспособными к общежитию.
Если
же впоследствии
и упорствовали в нем, то лишь потому,
что над ними уж тяготел фатум.
Что же касается до Расплюевых
и Загорецких, то ими ныне все трактиры полны. Пьют очищенную, клапштосы делают
и кричат"караул"…
А между тем, тетенька, ведь
и серьезно могло так случиться,
что было где-нибудь заседание,
и вдруг некто вспомнил: отчего
же Пафнутьева между нами нет?
Протест,
что ли, он затевал или прямо бунт — этого вам сказать не умею, но только не успели сотрапезники по первой мысли обменять, как их тут
же, голубчиков,
и накрыли.
А впрочем,
что же я об этом хлопочу! ведь у вас
и у самих денег-то нет!
Я знал,
что земцы невинны,
что они лудят от чистого сердца
и ровно ничего не посевают, но мог ли я это доказывать? — Нет, ибо, доказывая, я рисковал двояко: или впасть в иронический тон, а следовательно, обидеть наши"неокрепшие молодые учреждения", или
же предпринять серьезную защиту лудильщиков
и в таком случае попасть в число их сообщников
и укрывателей…
Короче, едва успели обе силы встретиться, как тотчас
же встали на дыбы. Стоят друг против друга на дыбах —
и шабаш. Да
и нельзя не стоять. Потому
что, ежели земство уступит — конец луженью придет, а ведь это заря наших будущих гражданских свобод. Если
же Сквозник-Дмухановский уступит — начнется потрясение основ
и колебание авторитетов. Того гляди, общество погибнет.
Земцы
же, с своей стороны, сознались,
что они действительно уклонились (все только лудить да лудить — это хоть кого сбесит!!) от своей задачи, но теперь приносят повинную
и ходатайствуют об одном: чтобы, независимо от луженья, им разрешено было, преимущественно перед прочими уполномоченными на сей предмет лицами, вопиять: страх врагам!
Что темное"средостение", которое представляет собой непроницаемая масса бюрократического воинства, мешает видеть добрый русский народ, но
что ежели то
же самое средостение устроить из Дракиных
и Хлобыстовских, то они не только не будут препятствовать видеть русский народ, но в самой скорости так его вышлифуют,
что он
и качества,
и ребра свои как на ладонке покажет.
Петь"страх врагам!"очень выгодно, а дирижировать при этом оркестром —
и того выгоднее: Дракины это поняли. Поэтому-то они
и поползли такою массой в Петербург, в чаянии доказать,
что никто так ловко не сумеет за шиворот взять, как они. С помощью этой песни уже многие на Руси делишки свои устроили — отчего
же не устроить себя тем
же способом
и Никанору Дракину? Поющий эту песню внушает доверие; доверие приводит за собой почести, а почести приближают к казенному сундуку…
Я отсюда вижу ваше удивление
и слышу ваши упреки. Как, — восклицаете вы, —
и ты, Цезарь (как истая смолянка, вы смешиваете Цезаря с Брутом)!
И ты предпочитаешь бюрократию земству, Сквозника-Дмухановского — Пафнутьеву! Из-за
чего же мы волновались
и бредили в продолжение двадцати пяти лет? Из-за
чего мы ломали копья, подвергались опалам
и подозрениям?
Но скажите по совести, стоит ли, ради таких результатов, отказаться от услуг Сквозника-Дмухановского
и обращаться к услугам Дракина? Я знаю,
что и Сквозник-Дмухановский не бог знает какое сокровище (помните, как слесарша Пошлепкина его аттестовала!), но зачем
же возводить его в квадрат в лице бесчисленных Дракиных, Хлобыстовских
и Забиякиных? Помилуйте! нам
и одного его по горло было довольно!
Сквозник-Дмухановский пришел ко мне извне
и висит над моей головой яко меч дамоклов; об Дракине
же предполагается,
что я сам себе его вынянчил.
Иной Сквозник-Дмухановский прямо предъявляет таксу; я уплачиваю по ней
и ухожу обнадеженный; буде
же не имею
чем уплатить, то стараюсь выполнить мою нужду так, чтобы меня не увидели.
Правда,
что в то время никому
и в голову не приходило,
что заемные письма именно самые оные краеугольные камни
и суть, а только думалось: вот-то глупую рожу Крутобедров состроит, как тетенька, мимо его дома, в Великие Луки переезжать будет! — но все-таки должен
же был становой понимать,
что какая-нибудь тайна да замыкается в заемных письмах, коль скоро они милую очаровательную даму заставляют по целым неделям проживать в Великих Луках на постоялом дворе без дела, без кавалеров, среди всякой нечисти?
Во-первых, маркиз Шассе-Круазе, которого только в прошлом году княгиня Букиазба воссоединила в лоно православной церкви
и который теперь уж жалуется,
что, живя в курском имении («приданое жены моей, воспитанницы княгини Букиазба»), только он с семьей да с гувернанткой-немкой
и посещает храм божий; «народ
же, под влиянием сельского учителя»
и т. д.
Вот вам вся процедура"содействия". Смысл ее однообразен: наяривай, жарь, гни в бараний рог! Да ведь мы всё это слышали
и переслышали! — восклицаете вы. А
чего же, однако, вы ожидали? Посмотрите-ка на Дракина: он, еще ничего не видя, уже засучивает рукава
и налаживает кулаки.
Но мы, кликавшие клич,
что же мы-то будем с этими"содействиями"делать? Начнем ли воздвигать, с помощью их, величественное здание общественного благоустройства или прямо их в помойную яму свалим? По-моему, в помойную яму — ближе. А потом
что? Подумайте, ведь нам
и после все-таки надобно жить!
По крайней мере, Ноздрев думает, —
и я в этом вполне доверяю его опытности, —
что они потому только выкрикивают: наяривай,
что вспомнили, как они то
же самое слово провозглашали, pro domo sua [в собственных интересах (лат.)], на конюшнях
и псарнях.
Все это время я был необыкновенно расстроен. Легкомысленные приятели до того надоели своими жалобами,
что просто хоть дома не сказывайся… Положим,
что время у нас стоит чересчур уж серьезное; но ежели это так, то, по мнению моему, надобно
и относиться к нему с такою
же серьезностью, а не напрашиваться на недоразумения. А главное, я-то тут при
чем?.. Впрочем, судите сами.
—
Чего же ты жалуешься, однако! ведь в участке, конечно, тебя рассудили, оправили
и выпустили?
Можете себе представить радость моего приятеля, когда я ему объявил об результате моего предстательства! Во всяком случае, я теперь уверен,
что впредь он в театр ни ногой; я
же буду иметь в нем человека, который
и в огонь
и в воду за меня готов! Так
что ежели вам денег понадобится — только черкните: я у него выпрошу.
Как бы то ни было, но ужасно меня эти"штуки"огорчили. Только
что начал было на веселый лад мысли настраивать — глядь, ан тут целый ряд"штук". Хотел было крикнуть: да сидите вы дома! но потом сообразил: как
же, однако, все дома сидеть? У иного дела есть, а иному
и погулять хочется… Так
и не сказал ничего. Пускай каждый рискует, коли охота есть,
и пускай за это узнает, в
чем"штука"состоит!
Может быть, в сущности, она
и не поразительнее картин доброго старого времени, с которыми мы ее сравниваем, однако ведь надо
же принять во внимание,
что время-то идет да идет, а картины всё те
же да те
же остаются.
Что же делать! проживем
и с городовыми!
На мой взгляд, это угроза очень серьезная, потому
что ежели еще есть возможность, при помощи уличных перебеганий
и домашних запоров, скрыться от общества живых людей, то куда
же скрыться от семьи?