Таким образом, губерния постепенно приводится к тому томительному однообразию, которое не допускает ни обмена мыслей, ни живой деятельности. Вся она
твердит одни и те же подневольные слова, не сознавая их значения и только руководствуясь одним соображением: что эти слова идут ходко на жизненном рынке.
И таким образом идет изо дня в день с той самой минуты, когда человек освободился от ига фатализма и открыто заявил о своем праве проникать в заветнейшие тайники природы. Всякий день непредвидимый недуг настигает сотни и тысячи людей, и всякий день"благополучный человек"продолжает
твердить одну и ту же пословицу:"Перемелется — мука будет". Он твердит ее даже на крайнем Западе, среди ужасов динамитного отмщения, все глубже и шире раздвигающего свои пределы.
Тьфу, господи прости! Пять тысяч раз //
Твердит одно и то же! // То Софьи Павловны на свете нет пригоже, // То Софья Павловна больна. // Скажи, тебе понравилась она? // Обрыскал свет; не хочешь ли жениться?
Стародум. В одном. Отец мой непрестанно мне
твердил одно и то же: имей сердце, имей душу, и будешь человек во всякое время. На все прочее мода: на умы мода, на знания мода, как на пряжки, на пуговицы.
Опять кланяться стал купец, да нет, одеревенел человек как одеревенел,
твердит одно и то же. Попробовал еще сотню принес: и ту в карман положил, и опять:
Неточные совпадения
Не знаю. А меня так разбирает дрожь, //
И при
одной я мысли трушу, // Что Павел Афанасьич раз // Когда-нибудь поймает нас, // Разгонит, проклянёт!.. Да что? открыть ли душу? // Я в Софье Павловне не вижу ничего // Завидного. Дай бог ей век прожить богато, // Любила Чацкого когда-то, // Меня разлюбит, как его. // Мой ангельчик, желал бы вполовину // К ней
то же чувствовать, что чувствую к тебе; // Да нет, как ни
твержу себе, // Готовлюсь нежным быть, а свижусь —
и простыну.
Рев
и бешеные раскаты валов не нежат слабого слуха: они всё
твердят свою, от начала мира
одну и ту же песнь мрачного
и неразгаданного содержания;
и все слышится в ней
один и тот же стон,
одни и те же жалобы будто обреченного на муку чудовища, да чьи-то пронзительные, зловещие голоса. Птицы не щебечут вокруг; только безмолвные чайки, как осужденные, уныло носятся у прибрежья
и кружатся над водой.
Долго еще находился Гриша в этом положении религиозного восторга
и импровизировал молитвы.
То твердил он несколько раз сряду: «Господи помилуй», но каждый раз с новой силой
и выражением;
то говорил он: «Прости мя, господи, научи мя, что творить… научи мя, что творити, господи!» — с таким выражением, как будто ожидал сейчас
же ответа на свои слова;
то слышны были
одни жалобные рыдания… Он приподнялся на колени, сложил руки на груди
и замолк.
— Господи, помилуй! прости, помоги! —
твердил он как-то вдруг неожиданно пришедшие на уста ему слова.
И он, неверующий человек, повторял эти слова не
одними устами. Теперь, в эту минуту, он знал, что все не только сомнения его, но
та невозможность по разуму верить, которую он знал в себе, нисколько не мешают ему обращаться к Богу. Всё это теперь, как прах, слетело с его души. К кому
же ему было обращаться, как не к
Тому, в Чьих руках он чувствовал себя, свою душу
и свою любовь?
«Зачем дикое
и грандиозное? Море, например. Оно наводит только грусть на человека, глядя на него, хочется плакать. Рев
и бешеные раскаты валов не нежат слабого слуха, они все
твердят свою, от начала мира,
одну и ту же песнь мрачного
и неразгаданного содержания».