Неточные совпадения
Содержание «Летописца» довольно однообразно; оно
почти исключительно исчерпывается биографиями градоначальников,
в течение
почти целого столетия владевших судьбами города Глупова, и описанием замечательнейших их действий, как-то: скорой езды на почтовых, энергического взыскания недоимок, походов против обывателей, устройства и расстройства мостовых, обложения данями откупщиков и т. д.
Что касается до внутреннего содержания «Летописца», то оно по преимуществу фантастическое и по местам даже
почти невероятное
в наше просвещенное время.
14) Микаладзе, князь, Ксаверий Георгиевич, черкашенин, потомок сладострастной княгини Тамары. Имел обольстительную наружность и был столь охоч до женского пола, что увеличил глуповское народонаселение
почти вдвое. Оставил полезное по сему предмету руководство. Умер
в 1814 году от истощения сил.
На спрашивание же вашего высокоблагородия о том, во-первых, могу ли я,
в случае присылки новой головы, оную утвердить и, во-вторых, будет ли та утвержденная голова исправно действовать? ответствовать сим
честь имею: утвердить могу и действовать оная будет, но настоящих мыслей иметь не может.
«Бежали-бежали, — говорит летописец, — многие, ни до чего не добежав, венец приняли; [Венец принять — умереть мученической смертью.] многих изловили и заключили
в узы; сии
почитали себя благополучными».
Когда прошение было прочитано и закрестовано, то у всех словно отлегло от сердца. Запаковали бумагу
в конверт, запечатали и сдали на
почту.
Бригадир понял, что дело зашло слишком далеко и что ему ничего другого не остается, как спрятаться
в архив. Так он и поступил. Аленка тоже бросилась за ним, но случаю угодно было, чтоб дверь архива захлопнулась
в ту самую минуту, когда бригадир переступил порог ее. Замок щелкнул, и Аленка осталась снаружи с простертыми врозь руками.
В таком положении застала ее толпа; застала бледную, трепещущую всем телом,
почти безумную.
Вдруг,
в стороне, из глубины пустого сарая раздается нечеловеческий вопль, заставляющий даже эту совсем обеспамятевшую толпу перекреститься и вскрикнуть:"Спаси, Господи!"Весь или
почти весь народ устремляется по направлению этого крика.
— Простите меня, ради Христа, атаманы-молодцы! — говорил он, кланяясь миру
в ноги, — оставляю я мою дурость на веки вечные, и сам вам тоё мою дурость с рук на руки сдам! только не наругайтесь вы над нею, ради Христа, а проводите
честь честью к стрельцам
в слободу!
Таким образом оказывалось, что Бородавкин поспел как раз кстати, чтобы спасти погибавшую цивилизацию. Страсть строить на"песце"была доведена
в нем
почти до исступления. Дни и ночи он все выдумывал, что бы такое выстроить, чтобы оно вдруг, по выстройке, грохнулось и наполнило вселенную пылью и мусором. И так думал и этак, но настоящим манером додуматься все-таки не мог. Наконец, за недостатком оригинальных мыслей, остановился на том, что буквально пошел по стопам своего знаменитого предшественника.
Первая война «за просвещение» имела, как уже сказано выше, поводом горчицу и началась
в 1780 году, то есть
почти вслед за прибытием Бородавкина
в Глупов.
Положили: убиенных похоронив, заложить на месте битвы монумент, а самый день,
в который она происходила,
почтить наименованием «слепорода» и
в воспоминание об нем учредить ежегодное празднество с свистопляскою.
С ними происходило что-то совсем необыкновенное. Постепенно,
в глазах у всех солдатики начали наливаться кровью. Глаза их, доселе неподвижные, вдруг стали вращаться и выражать гнев; усы, нарисованные вкривь и вкось, встали на свои места и начали шевелиться; губы, представлявшие тонкую розовую черту, которая от бывших дождей
почти уже смылась, оттопырились и изъявляли намерение нечто произнести. Появились ноздри, о которых прежде и
в помине не было, и начали раздуваться и свидетельствовать о нетерпении.
Только однажды, выведенный из терпения продолжительным противодействием своего помощника, он дозволил себе сказать:"Я уже имел
честь подтверждать тебе, курицыну сыну"… но тут же спохватился и произвел его
в следующий чин.
Но, с другой стороны, не видим ли мы, что народы самые образованные наипаче [Наипа́че (церковно-славянск.) — наиболее.]
почитают себя счастливыми
в воскресные и праздничные дни, то есть тогда, когда начальники мнят себя от писания законов свободными?
Пчела роилась необыкновенно, так что меду и воску было отправлено
в Византию
почти столько же, сколько при великом князе Олеге.
Предводитель упал
в обморок и вытерпел горячку, но ничего не забыл и ничему не научился. Произошло несколько сцен,
почти неприличных. Предводитель юлил, кружился и наконец, очутившись однажды с Прыщом глаз на глаз, решился.
Он веселился без устали,
почти ежедневно устраивал маскарады, одевался дебардером, [Грузчиком (франц. dе́bardeur).] танцевал канкан и
в особенности любил интриговать мужчин.
Избалованные пятью последовательными градоначальничествами, доведенные
почти до ожесточения грубою лестью квартальных, они возмечтали, что счастье принадлежит им по праву и что никто не
в силах отнять его у них.
По плечам рассыпались русые,
почти пепельные кудри, из-под маски глядели голубые глаза, а обнаженный подбородок обнаруживал существование ямочки,
в которой, казалось, свил свое гнездо амур.
Во-первых, они окружили себя целою сетью доносов, посредством которых до сведения Грустилова доводился всякий слух, к посрамлению его
чести относящийся; во-вторых, они заинтересовали
в свою пользу Пфейфершу, посулив ей часть так называемого посумного сбора (этим сбором облагалась каждая нищенская сума́; впоследствии он лег
в основание всей финансовой системы города Глупова).
В самое короткое время физиономия города до того изменилась, что он сделался
почти неузнаваем.
Глаза серые, впавшие, осененные несколько припухшими веками; взгляд чистый, без колебаний; нос сухой, спускающийся от лба
почти в прямом направлении книзу; губы тонкие, бледные, опушенные подстриженною щетиной усов; челюсти развитые, но без выдающегося выражения плотоядности, а с каким-то необъяснимым букетом готовности раздробить или перекусить пополам.
Такова была простота нравов того времени, что мы, свидетели эпохи позднейшей, с трудом можем перенестись даже воображением
в те недавние времена, когда каждый эскадронный командир, не называя себя коммунистом, вменял себе, однако ж, за
честь и обязанность быть оным от верхнего конца до нижнего.
Лишь
в позднейшие времена (
почти на наших глазах) мысль о сочетании идеи прямолинейности с идеей всеобщего осчастливления была возведена
в довольно сложную и не изъятую идеологических ухищрений административную теорию, но нивеляторы старого закала, подобные Угрюм-Бурчееву, действовали
в простоте души единственно по инстинктивному отвращению от кривой линии и всяких зигзагов и извилин.
Но река продолжала свой говор, и
в этом говоре слышалось что-то искушающее,
почти зловещее. Казалось, эти звуки говорили:"Хитер, прохвост, твой бред, но есть и другой бред, который, пожалуй, похитрей твоего будет". Да; это был тоже бред, или, лучше сказать, тут встали лицом к лицу два бреда: один, созданный лично Угрюм-Бурчеевым, и другой, который врывался откуда-то со стороны и заявлял о совершенной своей независимости от первого.
Минуты этой задумчивости были самыми тяжелыми для глуповцев. Как оцепенелые застывали они перед ним, не будучи
в силах оторвать глаза от его светлого, как сталь, взора. Какая-то неисповедимая тайна скрывалась
в этом взоре, и тайна эта тяжелым,
почти свинцовым пологом нависла над целым городом.
Щепки, навоз, солома, мусор — все уносилось быстриной
в неведомую даль, и Угрюм-Бурчеев с удивлением, доходящим до испуга, следил"непонятливым"оком за этим
почти волшебным исчезновением его надежд и намерений.
Мне неоднократно случалось
в сем триумфальном виде выходить к обывательским толпам, и когда я звучным и приятным голосом восклицал:"Здорово, ребята!" — то, ручаюсь
честью, не много нашлось бы таких, кои не согласились бы, по первому моему приветливому знаку, броситься
в воду и утопиться, лишь бы снискать благосклонное мое одобрение.
Неточные совпадения
Бывало, льстивый голос света //
В нем злую храбрость выхвалял: // Он, правда,
в туз из пистолета //
В пяти саженях попадал, // И то сказать, что и
в сраженье // Раз
в настоящем упоенье // Он отличился, смело
в грязь // С коня калмыцкого свалясь, // Как зюзя пьяный, и французам // Достался
в плен: драгой залог! // Новейший Регул,
чести бог, // Готовый вновь предаться узам, // Чтоб каждым утром у Вери //
В долг осушать бутылки три.
И поделом:
в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится;
в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя // Не мячиком предрассуждений, // Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с
честью и с умом.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не
в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство //
В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его
честили так и сяк. // Врагов имеет
в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася
в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, //
В прошедшем веке запоздалый; // Но
в книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их
почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, //
Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!