Неточные совпадения
Таким образом взаимно разорили они свои земли, взаимно надругались над своими женами
и девами и в то же время гордились
тем, что радушны
и гостеприимны.
— Глупые вы, глупые! — сказал он, — не головотяпами следует вам по
делам вашим называться, а глуповцами! Не хочу я володеть глупыми! а ищите такого князя, какого нет
в свете глупее, —
и тот будет володеть вами.
Как взглянули головотяпы на князя, так
и обмерли. Сидит, это, перед ними князь да умной-преумной;
в ружьецо попаливает да сабелькой помахивает. Что ни выпалит из ружьеца,
то сердце насквозь прострелит, что ни махнет сабелькой,
то голова с плеч долой. А вор-новотор, сделавши такое пакостное
дело, стоит брюхо поглаживает да
в бороду усмехается.
8) Брудастый, Дементий Варламович. Назначен был впопыхах
и имел
в голове некоторое особливое устройство, за что
и прозван был «Органчиком». Это не мешало ему, впрочем, привести
в порядок недоимки, запущенные его предместником. Во время сего правления произошло пагубное безначалие, продолжавшееся семь
дней, как о
том будет повествуемо ниже.
В сей крайности вознамерились они сгоряча меня на всю жизнь несчастным сделать, но я
тот удар отклонил, предложивши господину градоначальнику обратиться за помощью
в Санкт-Петербург, к часовых
и органных
дел мастеру Винтергальтеру, что
и было ими выполнено
в точности.
Может быть,
тем бы
и кончилось это странное происшествие, что голова, пролежав некоторое время на дороге, была бы со временем раздавлена экипажами проезжающих
и наконец вывезена на поле
в виде удобрения, если бы
дело не усложнилось вмешательством элемента до такой степени фантастического, что сами глуповцы —
и те стали
в тупик. Но не будем упреждать событий
и посмотрим, что делается
в Глупове.
Между
тем дела в Глупове запутывались все больше
и больше. Явилась третья претендентша, ревельская уроженка Амалия Карловна Штокфиш, которая основывала свои претензии единственно на
том, что она два месяца жила у какого-то градоначальника
в помпадуршах. Опять шарахнулись глуповцы к колокольне, сбросили с раската Семку
и только что хотели спустить туда же пятого Ивашку, как были остановлены именитым гражданином Силой Терентьевым Пузановым.
Они
тем легче могли успеть
в своем намерении, что
в это время своеволие глуповцев дошло до размеров неслыханных. Мало
того что они
в один
день сбросили с раската
и утопили
в реке целые десятки излюбленных граждан, но на заставе самовольно остановили ехавшего из губернии, по казенной подорожной, чиновника.
Дело в том, что она продолжала сидеть
в клетке на площади,
и глуповцам
в сладость было,
в часы досуга, приходить дразнить ее, так как она остервенялась при этом неслыханно,
в особенности же когда к ее телу прикасались концами раскаленных железных прутьев.
—
И с чего тебе, паскуде, такое смехотворное
дело в голову взбрело?
и кто тебя, паскуду,
тому делу научил? — продолжала допрашивать Лядоховская, не обращая внимания на Амалькин ответ.
Тогда поймали Матренку Ноздрю
и начали вежливенько топить ее
в реке, требуя, чтоб она сказала, кто ее, сущую бездельницу
и воровку, на воровство научил
и кто
в том деле ей пособлял?
Как бы
то ни было, но деятельность Двоекурова
в Глупове была, несомненно, плодотворна. Одно
то, что он ввел медоварение
и пивоварение
и сделал обязательным употребление горчицы
и лаврового листа, доказывает, что он был по прямой линии родоначальником
тех смелых новаторов, которые спустя три четверти столетия вели войны во имя картофеля. Но самое важное
дело его градоначальствования — это, бесспорно, записка о необходимости учреждения
в Глупове академии.
Понятно, как должен был огорчиться бригадир, сведавши об таких похвальных словах. Но так как это было время либеральное
и в публике ходили толки о пользе выборного начала,
то распорядиться своею единоличною властию старик поопасился. Собравши излюбленных глуповцев, он вкратце изложил перед ними
дело и потребовал немедленного наказания ослушников.
С самого вешнего Николы, с
той поры, как начала входить вода
в межень,
и вплоть до Ильина
дня не выпало ни капли дождя.
И действительно,
в городе вновь сделалось тихо; глуповцы никаких новых бунтов не предпринимали, а сидели на завалинках
и ждали. Когда же проезжие спрашивали: как
дела? —
то отвечали...
Бригадир понял, что
дело зашло слишком далеко
и что ему ничего другого не остается, как спрятаться
в архив. Так он
и поступил. Аленка тоже бросилась за ним, но случаю угодно было, чтоб дверь архива захлопнулась
в ту самую минуту, когда бригадир переступил порог ее. Замок щелкнул,
и Аленка осталась снаружи с простертыми врозь руками.
В таком положении застала ее толпа; застала бледную, трепещущую всем телом, почти безумную.
Но этим
дело не ограничилось. Не прошло часа, как на
той же площади появилась юродивая Анисьюшка. Она несла
в руках крошечный узелок
и, севши посередь базара, начала ковырять пальцем ямку.
И ее обступили старики.
С тяжелою думой разбрелись глуповцы по своим домам,
и не было слышно
в тот день на улицах ни смеху, ни песен, ни говору.
Словом сказать,
в полчаса, да
и то без нужды, весь осмотр кончился. Видит бригадир, что времени остается много (отбытие с этого пункта было назначено только на другой
день),
и зачал тужить
и корить глуповцев, что нет у них ни мореходства, ни судоходства, ни горного
и монетного промыслов, ни путей сообщения, ни даже статистики — ничего, чем бы начальниково сердце возвеселить. А главное, нет предприимчивости.
На другой
день поехали наперерез
и, по счастью, встретили по дороге пастуха. Стали его спрашивать, кто он таков
и зачем по пустым местам шатается,
и нет ли
в том шатании умысла. Пастух сначала оробел, но потом во всем повинился. Тогда его обыскали
и нашли хлеба ломоть небольшой да лоскуток от онуч.
За десять лет до прибытия
в Глупов он начал писать проект"о вящем [Вящий (церковно-славянск.) — большой, высший.] армии
и флотов по всему лицу распространении, дабы через
то возвращение (sic) древней Византии под сень российския державы уповательным учинить",
и каждый
день прибавлял к нему по одной строчке.
Один только штатский советник Двоекуров с выгодою выделялся из этой пестрой толпы администраторов, являл ум тонкий
и проницательный
и вообще выказывал себя продолжателем
того преобразовательного
дела, которым ознаменовалось начало восемнадцатого столетия
в России.
Начались справки, какие меры были употреблены Двоекуровым, чтобы достигнуть успеха
в затеянном
деле, но так как архивные
дела, по обыкновению, оказались сгоревшими (а быть может,
и умышленно уничтоженными),
то пришлось удовольствоваться изустными преданиями
и рассказами.
Таким образом оказывалось, что Бородавкин поспел как раз кстати, чтобы спасти погибавшую цивилизацию. Страсть строить на"песце"была доведена
в нем почти до исступления.
Дни и ночи он все выдумывал, что бы такое выстроить, чтобы оно вдруг, по выстройке, грохнулось
и наполнило вселенную пылью
и мусором.
И так думал
и этак, но настоящим манером додуматься все-таки не мог. Наконец, за недостатком оригинальных мыслей, остановился на
том, что буквально пошел по стопам своего знаменитого предшественника.
В речи, сказанной по этому поводу, он довольно подробно развил перед обывателями вопрос о подспорьях вообще
и о горчице, как о подспорье,
в особенности; но оттого ли, что
в словах его было более личной веры
в правоту защищаемого
дела, нежели действительной убедительности, или оттого, что он, по обычаю своему, не говорил, а кричал, — как бы
то ни было, результат его убеждений был таков, что глуповцы испугались
и опять всем обществом пали на колени.
Но он не без основания думал, что натуральный исход всякой коллизии [Колли́зия — столкновение противоположных сил.] есть все-таки сечение,
и это сознание подкрепляло его.
В ожидании этого исхода он занимался
делами и писал втихомолку устав «о нестеснении градоначальников законами». Первый
и единственный параграф этого устава гласил так: «Ежели чувствуешь, что закон полагает тебе препятствие,
то, сняв оный со стола, положи под себя.
И тогда все сие, сделавшись невидимым, много тебя
в действии облегчит».
На третий
день сделали привал
в слободе Навозной; но тут, наученные опытом, уже потребовали заложников. Затем, переловив обывательских кур, устроили поминки по убиенным. Странно показалось слобожанам это последнее обстоятельство, что вот человек игру играет, а
в то же время
и кур ловит; но так как Бородавкин секрета своего не разглашал,
то подумали, что так следует"по игре",
и успокоились.
На пятый
день отправились обратно
в Навозную слободу
и по дороге вытоптали другое озимое поле. Шли целый
день и только к вечеру, утомленные
и проголодавшиеся, достигли слободы. Но там уже никого не застали. Жители, издали завидев приближающееся войско, разбежались, угнали весь скот
и окопались
в неприступной позиции. Пришлось брать с бою эту позицию, но так как порох был не настоящий,
то, как ни палили, никакого вреда, кроме нестерпимого смрада, сделать не могли.
— Слушай! — сказал он, слегка поправив Федькину челюсть, — так как ты память любезнейшей моей родительницы обесславил,
то ты же впредь каждый
день должен сию драгоценную мне память
в стихах прославлять
и стихи
те ко мне приносить!
Стало быть, все
дело заключалось
в недоразумении,
и это оказывается
тем достовернее, что глуповцы даже
и до сего
дня не могут разъяснить значение слова"академия", хотя его-то именно
и напечатал Бородавкин крупным шрифтом (см.
в полном собрании прокламаций № 1089).
Но, с другой стороны, если с просвещением фаталистически сопряжены экзекуции,
то не требует ли благоразумие, чтоб даже
и в таком, очевидно, полезном
деле допускались краткие часы для отдохновения?
Но, с другой стороны, не видим ли мы, что народы самые образованные наипаче [Наипа́че (церковно-славянск.) — наиболее.] почитают себя счастливыми
в воскресные
и праздничные
дни,
то есть тогда, когда начальники мнят себя от писания законов свободными?
С
тех пор законодательная деятельность
в городе Глупове закипела. Не проходило
дня, чтоб не явилось нового подметного письма
и чтобы глуповцы не были чем-нибудь обрадованы. Настал наконец момент, когда Беневоленский начал даже помышлять о конституции.
— Знаю я, — говорил он по этому случаю купчихе Распоповой, — что истинной конституции документ сей
в себе еще не заключает, но прошу вас, моя почтеннейшая, принять
в соображение, что никакое здание, хотя бы даже
то был куриный хлев, разом не завершается! По времени выполним
и остальное достолюбезное нам
дело, а теперь утешимся
тем, что возложим упование наше на бога!
Но Прыщ был совершенно искренен
в своих заявлениях
и твердо решился следовать по избранному пути. Прекратив все
дела, он ходил по гостям, принимал обеды
и балы
и даже завел стаю борзых
и гончих собак, с которыми травил на городском выгоне зайцев, лисиц, а однажды заполевал [Заполева́ть — добыть на охоте.] очень хорошенькую мещаночку. Не без иронии отзывался он о своем предместнике, томившемся
в то время
в заточении.
А так как на их языке неведомая сила носила название чертовщины,
то и стали думать, что тут не совсем чисто
и что, следовательно, участие черта
в этом
деле не может подлежать сомнению.
Все это обнаруживало нечто таинственное,
и хотя никто не спросил себя, какое кому
дело до
того, что градоначальник спит на леднике, а не
в обыкновенной спальной, но всякий тревожился.
Что происходит
в тех слоях пучины, которые следуют непосредственно за верхним слоем
и далее, до самого
дна? пребывают ли они спокойными, или
и на них производит свое давление тревога, обнаружившаяся
в верхнем слое? — с полною достоверностью определить это невозможно, так как вообще у нас еще нет привычки приглядываться к
тому, что уходит далеко вглубь.
Тут только понял Грустилов,
в чем
дело, но так как душа его закоснела
в идолопоклонстве,
то слово истины, конечно, не могло сразу проникнуть
в нее. Он даже заподозрил
в первую минуту, что под маской скрывается юродивая Аксиньюшка,
та самая, которая, еще при Фердыщенке, предсказала большой глуповский пожар
и которая во время отпадения глуповцев
в идолопоклонстве одна осталась верною истинному богу.
В тот же
день Грустилов надел на себя вериги (впоследствии оказалось, впрочем, что это были просто помочи, которые дотоле не были
в Глупове
в употреблении)
и подвергнул свое тело бичеванию.
Между
тем колокол продолжал
в урочное время призывать к молитве,
и число верных с каждым
днем увеличивалось.
Может быть, так
и разрешилось бы это
дело исподволь, если б мирному исходу его не помешали замыслы некоторых беспокойных честолюбцев, которые уже
и в то время были известны под именем"крайних".
Все славословили, но
в то же время уже все единогласно требовали, чтобы обновление совершилось сию минуту
и чтоб наблюдение за этим
делом было возложено на них.
Развращение нравов дошло до
того, что глуповцы посягнули проникнуть
в тайну построения миров
и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен
в шесть
дней.
Несмотря на
то что он не присутствовал на собраниях лично, он зорко следил за всем, что там происходило. Скакание, кружение, чтение статей Страхова — ничто не укрылось от его проницательности. Но он ни словом, ни
делом не выразил ни порицания, ни одобрения всем этим действиям, а хладнокровно выжидал, покуда нарыв созреет.
И вот эта вожделенная минута наконец наступила: ему попался
в руки экземпляр сочиненной Грустиловым книги:"О восхищениях благочестивой души"…
Все дома окрашены светло-серою краской,
и хотя
в натуре одна сторона улицы всегда обращена на север или восток, а другая на юг или запад, но даже
и это упущено было из вида, а предполагалось, что
и солнце
и луна все стороны освещают одинаково
и в одно
и то же время
дня и ночи.
Дома он через минуту уже решил
дело по существу. Два одинаково великих подвига предстояли ему: разрушить город
и устранить реку. Средства для исполнения первого подвига были обдуманы уже заранее; средства для исполнения второго представлялись ему неясно
и сбивчиво. Но так как не было
той силы
в природе, которая могла бы убедить прохвоста
в неведении чего бы
то ни было,
то в этом случае невежество являлось не только равносильным знанию, но даже
в известном смысле было прочнее его.
Но когда проходил мимо градоначальник (он
в этот
день ходил форсированным маршем),
то поспешно отирали слезы
и старались придать лицам беспечное
и доверчивое выражение.
Едва успев продрать глаза, Угрюм-Бурчеев тотчас же поспешил полюбоваться на произведение своего гения, но, приблизившись к реке, встал как вкопанный. Произошел новый бред. Луга обнажились; остатки монументальной плотины
в беспорядке уплывали вниз по течению, а река журчала
и двигалась
в своих берегах, точь-в-точь как за
день тому назад.
Двоекурову Семен Козырь полюбился по многим причинам. Во-первых, за
то, что жена Козыря, Анна, пекла превосходнейшие пироги; во-вторых, за
то, что Семен, сочувствуя просветительным подвигам градоначальника, выстроил
в Глупове пивоваренный завод
и пожертвовал сто рублей для основания
в городе академии; в-третьих, наконец, за
то, что Козырь не только не забывал ни Симеона-богоприимца, ни Гликерии-девы (
дней тезоименитства градоначальника
и супруги его), но даже праздновал им дважды
в год.