Неточные совпадения
Дело в том, что это, пожалуй,
и деятель, но деятель неопределенный, невыяснившийся.
Пикантное состояло еще
и в том, что
дело обошлось увозом, а это очень прельстило Аделаиду Ивановну.
Впрочем, если бы папаша о нем
и вспомнил (не мог же он
в самом
деле не знать о его существовании),
то и сам сослал бы его опять
в избу, так как ребенок все же мешал бы ему
в его дебоширстве.
Он долго потом рассказывал,
в виде характерной черты, что когда он заговорил с Федором Павловичем о Мите,
то тот некоторое время имел вид совершенно не понимающего, о каком таком ребенке идет
дело,
и даже как бы удивился, что у него есть где-то
в доме маленький сын.
Вот это
и начал эксплуатировать Федор Павлович,
то есть отделываться малыми подачками, временными высылками,
и в конце концов так случилось, что когда, уже года четыре спустя, Митя, потеряв терпение, явился
в наш городок
в другой раз, чтобы совсем уж покончить
дела с родителем,
то вдруг оказалось, к его величайшему изумлению, что у него уже ровно нет ничего, что
и сосчитать даже трудно, что он перебрал уже деньгами всю стоимость своего имущества у Федора Павловича, может быть еще даже сам должен ему; что по таким-то
и таким-то сделкам,
в которые сам тогда-то
и тогда пожелал вступить, он
и права не имеет требовать ничего более,
и проч.,
и проч.
Но
дело было
в другой губернии; да
и что могла понимать шестнадцатилетняя девочка, кроме
того, что лучше
в реку, чем оставаться у благодетельницы.
Надо заметить, что Алеша, живя тогда
в монастыре, был еще ничем не связан, мог выходить куда угодно хоть на целые
дни,
и если носил свой подрясник,
то добровольно, чтобы ни от кого
в монастыре не отличаться.
От него же узнал Алеша все подробности
того важного
дела, которое связало
в последнее время обоих старших братьев замечательною
и тесною связью.
— Правда, вы не мне рассказывали; но вы рассказывали
в компании, где
и я находился, четвертого года это
дело было. Я потому
и упомянул, что рассказом сим смешливым вы потрясли мою веру, Петр Александрович. Вы не знали о сем, не ведали, а я воротился домой с потрясенною верой
и с
тех пор все более
и более сотрясаюсь. Да, Петр Александрович, вы великого падения были причиной! Это уж не Дидерот-с!
— О, я настоятельно просила, я умоляла, я готова была на колени стать
и стоять на коленях хоть три
дня пред вашими окнами, пока бы вы меня впустили. Мы приехали к вам, великий исцелитель, чтобы высказать всю нашу восторженную благодарность. Ведь вы Лизу мою исцелили, исцелили совершенно, а чем? —
тем, что
в четверг помолились над нею, возложили на нее ваши руки. Мы облобызать эти руки спешили, излить наши чувства
и наше благоговение!
—
И то уж много
и хорошо, что ум ваш мечтает об этом, а не о чем ином. Нет-нет да невзначай
и в самом
деле сделаете какое-нибудь доброе
дело.
В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении человечеству
и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если б это вдруг как-нибудь потребовалось, а между
тем я двух
дней не
в состоянии прожить ни с кем
в одной комнате, о чем знаю из опыта.
Дело в том, что он
и прежде с Иваном Федоровичем несколько пикировался
в познаниях
и некоторую небрежность его к себе хладнокровно не выносил: «До сих пор, по крайней мере, стоял на высоте всего, что есть передового
в Европе, а это новое поколение решительно нас игнорирует», — думал он про себя.
— Я иду из положения, что это смешение элементов,
то есть сущностей церкви
и государства, отдельно взятых, будет, конечно, вечным, несмотря на
то, что оно невозможно
и что его никогда нельзя будет привести не только
в нормальное, но
и в сколько-нибудь согласимое состояние, потому что ложь лежит
в самом основании
дела.
Не далее как
дней пять
тому назад,
в одном здешнем, по преимуществу дамском, обществе он торжественно заявил
в споре, что на всей земле нет решительно ничего такого, что бы заставляло людей любить себе подобных, что такого закона природы: чтобы человек любил человечество — не существует вовсе,
и что если есть
и была до сих пор любовь на земле,
то не от закона естественного, а единственно потому, что люди веровали
в свое бессмертие.
Дело было именно
в том, чтобы был непременно другой человек, старинный
и дружественный, чтобы
в больную минуту позвать его, только с
тем чтобы всмотреться
в его лицо, пожалуй переброситься словцом, совсем даже посторонним каким-нибудь,
и коли он ничего, не сердится,
то как-то
и легче сердцу, а коли сердится, ну, тогда грустней.
Эта Марфа Игнатьевна была женщина не только не глупая, но, может быть,
и умнее своего супруга, по меньшей мере рассудительнее его
в делах житейских, а между
тем она ему подчинялась безропотно
и безответно, с самого начала супружества,
и бесспорно уважала его за духовный верх.
Увидя это, Григорий был до
того убит, что не только молчал вплоть до самого
дня крещения, но
и нарочно уходил молчать
в сад.
Домой,
то есть
в дом
тех хозяев, у которых жил ее покойный отец, она являлась примерно раз
в неделю, а по зимам приходила
и каждый
день, но только лишь на ночь,
и ночует либо
в сенях, либо
в коровнике.
Правда,
в ту пору он у нас слишком уж даже выделанно напрашивался на свою роль шута, любил выскакивать
и веселить господ, с видимым равенством конечно, но на
деле совершенным пред ними хамом.
— Нет, не далеко, — с жаром проговорил Алеша. (Видимо, эта мысль давно уже
в нем была.) — Всё одни
и те же ступеньки. Я на самой низшей, а ты вверху, где-нибудь на тринадцатой. Я так смотрю на это
дело, но это всё одно
и то же, совершенно однородное. Кто ступил на нижнюю ступеньку,
тот все равно непременно вступит
и на верхнюю.
Дело-то ведь
в том, что старикашка хоть
и соврал об обольщении невинностей, но
в сущности,
в трагедии моей, это так ведь
и было, хотя раз только было, да
и то не состоялось.
Главное,
то чувствовал, что «Катенька» не
то чтобы невинная институтка такая, а особа с характером, гордая
и в самом
деле добродетельная, а пуще всего с умом
и образованием, а у меня ни
того, ни другого.
И вот пред отъездом только,
в самый
тот день, когда уехали (я их не видал
и не провожал), получаю крошечный пакетик, синенький, кружевная бумажка, а на ней одна только строчка карандашом: «Я вам напишу, ждите.
Мало
того, я вот что еще знаю: теперь, на
днях только, всего только, может быть, вчера, он
в первый раз узнал серьезно (подчеркни: серьезно), что Грушенька-то
в самом
деле, может быть, не шутит
и за меня замуж захочет прыгнуть.
Дело в том, что припадки его падучей болезни усилились,
и в те дни кушанье готовилось уже Марфой Игнатьевной, что было Федору Павловичу вовсе не на руку.
Тема случилась странная: Григорий поутру, забирая
в лавке у купца Лукьянова товар, услышал от него об одном русском солдате, что
тот, где-то далеко на границе, у азиятов, попав к ним
в плен
и будучи принуждаем ими под страхом мучительной
и немедленной смерти отказаться от христианства
и перейти
в ислам, не согласился изменить своей веры
и принял муки, дал содрать с себя кожу
и умер, славя
и хваля Христа, — о каковом подвиге
и было напечатано как раз
в полученной
в тот день газете.
— А я насчет того-с, — заговорил вдруг громко
и неожиданно Смердяков, — что если этого похвального солдата подвиг был
и очень велик-с,
то никакого опять-таки, по-моему, не было бы греха
и в том, если б
и отказаться при этой случайности от Христова примерно имени
и от собственного крещения своего, чтобы спасти
тем самым свою жизнь для добрых
дел, коими
в течение лет
и искупить малодушие.
Ум его был тоже как бы раздроблен
и разбросан, тогда как сам он вместе с
тем чувствовал, что боится соединить разбросанное
и снять общую идею со всех мучительных противоречий, пережитых им
в этот
день.
— Брат, а ты, кажется,
и не обратил внимания, как ты обидел Катерину Ивановну
тем, что рассказал Грушеньке о
том дне, а
та сейчас ей бросила
в глаза, что вы сами «к кавалерам красу тайком продавать ходили!» Брат, что же больше этой обиды? — Алешу всего более мучила мысль, что брат точно рад унижению Катерины Ивановны, хотя, конечно,
того быть не могло.
Он только что теперь обратил внимание, хотя Алеша рассказал все давеча зараз,
и обиду
и крик Катерины Ивановны: «Ваш брат подлец!» — Да,
в самом
деле, может быть, я
и рассказал Грушеньке о
том «роковом
дне», как говорит Катя.
Что старец отходил,
в том не было сомнения для Алеши, хотя мог прожить еще
и день и два.
Дело состояло
в том, что вчера между верующими простонародными женщинами, приходившими поклониться старцу
и благословиться у него, была одна городская старушка, Прохоровна, унтер-офицерская вдова.
Дело в том, что теперь он был уже
в некотором недоумении
и почти не знал, чему верить.
— Вот таких-то эти нежные барышни
и любят, кутил да подлецов! Дрянь, я тебе скажу, эти барышни бледные;
то ли
дело… Ну! кабы мне его молодость, да тогдашнее мое лицо (потому что я лучше его был собой
в двадцать восемь-то лет), так я бы точно так же, как
и он, побеждал. Каналья он! А Грушеньку все-таки не получит-с, не получит-с…
В грязь обращу!
Лежу это я
и Илюшу
в тот день не очень запомнил, а
в тот-то именно
день мальчишки
и подняли его на смех
в школе с утра-с: «Мочалка, — кричат ему, — отца твоего за мочалку из трактира тащили, а ты подле бежал
и прощения просил».
Ну
в хоромах-то нечего было разговаривать, а
то сейчас маменька
и девицы участие примут, — девицы-то к
тому же все уже узнали, даже еще
в первый
день.
Пустые
и непригодные к
делу мысли, как
и всегда во время скучного ожидания, лезли ему
в голову: например, почему он, войдя теперь сюда, сел именно точь-в-точь на
то самое место, на котором вчера сидел,
и почему не на другое?
— Это чтобы стих-с,
то это существенный вздор-с. Рассудите сами: кто же на свете
в рифму говорит?
И если бы мы стали все
в рифму говорить, хотя бы даже по приказанию начальства,
то много ли бы мы насказали-с? Стихи не
дело, Марья Кондратьевна.
И не
то странно, не
то было бы дивно, что Бог
в самом
деле существует, но
то дивно, что такая мысль — мысль о необходимости Бога — могла залезть
в голову такому дикому
и злому животному, как человек, до
того она свята, до
того она трогательна, до
того премудра
и до
того она делает честь человеку.
Солидарность
в грехе между людьми я понимаю, понимаю солидарность
и в возмездии, но не с детками же солидарность
в грехе,
и если правда
в самом
деле в том, что
и они солидарны с отцами их во всех злодействах отцов,
то уж, конечно, правда эта не от мира сего
и мне непонятна.
— О нет, не написал, — засмеялся Иван, —
и никогда
в жизни я не сочинил даже двух стихов. Но я поэму эту выдумал
и запомнил. С жаром выдумал. Ты будешь первый мой читатель,
то есть слушатель. Зачем
в самом
деле автору терять хоть единого слушателя, — усмехнулся Иван. — Рассказывать или нет?
Тут
дело в том только, что старику надо высказаться, что наконец за все девяносто лет он высказывается
и говорит вслух
то, о чем все девяносто лет молчал.
В самом
деле, это могла быть молодая досада молодой неопытности
и молодого тщеславия, досада на
то, что не сумел высказаться, да еще с таким существом, как Алеша, на которого
в сердце его несомненно существовали большие расчеты.
Стояло
и торчало где-то какое-то существо или предмет, вроде как торчит что-нибудь иногда пред глазом,
и долго, за
делом или
в горячем разговоре, не замечаешь его, а между
тем видимо раздражаешься, почти мучаешься,
и наконец-то догадаешься отстранить негодный предмет, часто очень пустой
и смешной, какую-нибудь вещь, забытую не на своем месте, платок, упавший на пол, книгу, не убранную
в шкаф,
и проч.,
и проч.
Дело в том, что Иван Федорович действительно очень невзлюбил этого человека
в последнее время
и особенно
в самые последние
дни.
Они говорили
и о философских вопросах
и даже о
том, почему светил свет
в первый
день, когда солнце, луна
и звезды устроены были лишь на четвертый
день,
и как это понимать следует; но Иван Федорович скоро убедился, что
дело вовсе не
в солнце, луне
и звездах, что солнце, луна
и звезды предмет хотя
и любопытный, но для Смердякова совершенно третьестепенный,
и что ему надо чего-то совсем другого.
Не
то чтоб он позволял себе быть невежливым, напротив, говорил он всегда чрезвычайно почтительно, но так поставилось, однако ж,
дело, что Смердяков видимо стал считать себя бог знает почему
в чем-то наконец с Иваном Федоровичем как бы солидарным, говорил всегда
в таком тоне, будто между ними вдвоем было уже что-то условленное
и как бы секретное, что-то когда-то произнесенное с обеих сторон, лишь им обоим только известное, а другим около них копошившимся смертным так даже
и непонятное.
— Длинный припадок такой-с, чрезвычайно длинный-с. Несколько часов-с али, пожалуй,
день и другой продолжается-с. Раз со мной продолжалось это
дня три, упал я с чердака тогда. Перестанет бить, а потом зачнет опять;
и я все три
дня не мог
в разум войти. За Герценштубе, за здешним доктором, тогда Федор Павлович посылали-с, так
тот льду к темени прикладывал да еще одно средство употребил… Помереть бы мог-с.
Но Григорий Васильевич не приходит-с, потому служу им теперь
в комнатах один я-с — так они сами определили с
той самой минуты, как начали эту затею с Аграфеной Александровной, а на ночь так
и я теперь, по ихнему распоряжению, удаляюсь
и ночую во флигеле, с
тем чтобы до полночи мне не спать, а дежурить, вставать
и двор обходить,
и ждать, когда Аграфена Александровна придут-с, так как они вот уже несколько
дней ее ждут, словно как помешанные.