Неточные совпадения
Все это я отлично понимал, и
все эти возражения были у меня на языке прошлой весной, когда решался вопрос
о доставлении мне возможности прожить «аридовы веки».
Пусть дойдет до них мой голос и скажет им, что даже здесь, в виду башни, в которой, по преданию, Карл Великий замуровал свою дочь (здесь
все башни таковы, что в каждой кто-нибудь кого-нибудь замучил или убил, а у нас башен нет), ни на минуту не покидало меня представление
о саранче, опустошившей благословенные чембарские пажити.
Прошу читателя извинить меня, что я так часто повторяю фразу
о вывернутых назад руках. По-видимому, это самая употребительная и самая совершенная из
всех форм исследования, допускаемых обитателями российских палестин в наше просвещенное время. И я убежден, что всякий добросовестный урядник совершенно серьезно подтвердит, что если б этого метода исследования не существовало, то он был бы в высшей степени затруднен в отправлении своих обязанностей.
Во-первых, современный берлинец чересчур взбаламучен рассказами
о парижских веселостях, чтоб не попытаться завести и у себя что-нибудь a l'instar de Paris. [по примеру Парижа] Во-вторых, ежели он не будет веселиться, то не скажет ли об нем Европа: вот он прошел с мечом и огнем половину цивилизованного мира, а остался
все тем же скорбным главою берлинцем.
Вообразить себе обывателя курорта не суетящегося, не продающего себя со
всеми потрохами столь же трудно, как и вообразить коренного русского человека, который забыл
о существовании ежовых рукавиц.
Тут и пустоголовая, но хорошо выкормленная бонапартистка, которая, опираясь на руку экспекторирующего человека, мечтает
о том, как она завтра появится на променаде в таком платье, что всё-всё (mais tout!) [действительно,
всё!] будет видно.
Хорошо-то оно хорошо, думалось мне, а что, ежели и в самом деле
вся штука разрешится уставом
о кантонистах.
Человек ничего другого не видит перед собой, кроме"неотносящихся дел", а между тем понятие
о"неотносящихся делах"уже настолько выяснилось, что даже в субъекте наиболее недоумевающем пробуждается сознание
всей жестокости и бесчеловечности обязательного стояния с разинутым ртом перед глухой стеной.
Кстати
о Пушкине. Я недавно с одним его родственником познакомился… Представьте себе! изо
всего Пушкина знает только стих: «Мне вручила талисман»…14 Это… родственник!! А впрочем, довольно об этом; приступим к нашему делу. Прошу предлагать вопросы.
Скажу вам откровенно:
вся наша беда в том именно и заключается, что мы слишком охотно возбуждаем вопросы
о неизобилии.
Граф (хвастаясь).В моей служебной практике был замечательный в этом роде случай. Когда повсюду заговорили
о неизобилии и
о необходимости заменить оное изобилием, — грешный человек, соблазнился и я! Думаю: надобно что-нибудь сделать и мне. Сажусь, пишу, предписываю: чтоб везде было изобилие! И что ж! от одного этого неосторожного слова неизобилие, до тех пор тлевшее под пеплом и даже казавшееся изобилием, — вдруг так и поползло изо
всех щелей! И такой вдруг сделался голод, такой голод…
Нечего сказать, — находка! — рассудили они, — собрали какую-то комиссию, нагнали со
всех сторон народу, заставили
о светопреставлении толковать, да еще и мнений не выражай: предосудительно, вишь!"И кончается обыкновенно затея тем, что"комиссия"глохнет да глохнет, пока не выищется делопроизводитель попредприимчивее, который на
все"труды"и"мнения"наложит крест, а внизу напишет:"пошел!"И готово.
Одно только смущало: ни в одной газете не упоминалось ни
о том, какого рода процедура будет сопровождать предание суду, ни
о том, будет ли это суд, свойственный
всем русским гражданам, или какой-нибудь экстраординарный, свойственный одной литературе, ни
о том, наконец, какого рода скорпионами будет этот суд вооружен.
— Нас заставляли танцевать, фехтовать, делать гимнастику. В низших классах учили повиноваться, в высших — повелевать. Сверх того: немного истории, немного географии, чуть-чуть арифметики и, наконец, краткие понятия
о божестве. Вот и
все. Виноват: заставляли еще вытверживать басни Лафонтена к именинам родителей…
— Точно так, ваше сиятельство. И я, в сущности, только для очистки совести
о воспитании упомянул. Где уж нам… и без воспитания сойдет! Но есть, ваше сиятельство, другой фортель. Было время, когда
все распоряжения начинались словом"понеже"…
С представлением
о Франции и Париже для меня неразрывно связывается воспоминание
о моем юношестве, то есть
о сороковых годах. Да и не только для меня лично, но и для
всех нас, сверстников, в этих двух словах заключалось нечто лучезарное, светоносное, что согревало нашу жизнь и в известном смысле даже определяло ее содержание.
Но ежели наши сердца не изнывали тоской по шатобрианам 6 или barbue sauce Mornay, [камбале под соусом Морнэ] зато мы не могли без сладостного трепета помыслить
о «великих принципах 1789 года» и обо
всем, что оттуда проистекало 7.
Судьбы министра Бароша интересовали не в пример больше, нежели судьбы министра Клейнмихеля; судьбы парижского префекта МопЮ — больше, нежели судьбы московского обер-полициймейстера Цынского, имя которого нам было известно только из ходившего по рукам куплета
о брандмайоре Тарновском [Вот этот куплет: Этими немногими строками, по-видимому, исчерпывались
все «отличные заслуги» и Тарновского и Цынского: один представил (может быть, при рапорте), другой — получил.
Но тогдашние времена были те суровые, жестокие времена, когда
все, напоминающее
о сознательности, представлялось не только нежелательным, но даже более опасным, нежели бедственные перипетии войны.
Помню, я приехал в Париж сейчас после тяжелой болезни и
все еще больной… и вдруг чудодейственно воспрянул. Ходил с утра до вечера по бульварам и улицам, одолевал довольно крутые подъемы — и не знал усталости. Мало того: иду однажды по бульвару и встречаю русского доктора Г.,
о котором мне было известно, что он в последнем градусе чахотки (и, действительно, месяца три спустя он умер в Ницце). Разумеется, удивляюсь.
Опасность, представляемая простотою, заключается в том, что она имеет
все свойства воды, а потому от нее можно ожидать всяких видов, кроме тех, которые свидетельствуют
о сознательности. Как в воде случайно отражается и лучезарное небо, и небо угрожающее, так и в глупости случайно отражается и благоволение и ехидство. А так как речь идет
о глупости властной, которую в большинстве случаев окружают всевозможные своекорыстия и алчности, то ехидство встречается несомненно чаще, чем благоволение.
И так как в то время
о ватерклозетах и в помышлении ни у кого не было, то понятно, что
весь этот упитанный капустою люд оставлял свой след понемногу везде.
— Не думайте, впрочем, Гамбетта, — продолжал Твэрдоонто, — чтоб я был суеверен… нимало! Но я говорю одно: когда мы затеваем какое-нибудь мероприятие, то прежде
всего обязываемся понимать, против чего мы его направляем. Если б вы имели дело только с людьми цивилизованными — ну, тогда я понимаю… Ни вы, ни я…
О, разумеется, для нас… Но народ, Гамбетта! вспомните, что такое народ! И что у него останется, если он не будет чувствовать даже этой узды?
И вот это-то вечно присущее воспоминание
о выпитом вине и исчезнувших часах и уничтожило
весь престиж наполеоновской идеи.
Всегда эта страна представляла собой грудь,
о которую разбивались удары истории. Вынесла она и удельную поножовщину, и татарщину, и московские идеалы государственности, и петербургское просветительное озорство и закрепощение.
Все выстрадала и за
всем тем осталась загадочною, не выработав самостоятельных форм общежития. А между тем самый поверхностный взгляд на карту удостоверяет, что без этих форм в будущем предстоит только мучительное умирание…
Таковы, например: пулИ, дендС, пердрС, тюрбС, славу
о которых на
всю Россию искони протрубили предводители дворянства.
Затем: магазины всевозможного женского тряпья, от которых без ума
все предводительши, макадам на улицах, отличное уличное освещение, писсуары и т. д.,
о которых с благосклонностью отзываются
все уездные исправники, как
о таких реформах, которые не ведут к потрясанию основ.
Но тут мысли в моей голове перемешались, и я заснул, не придумавши ничего существенного. К счастию, сама судьба бодрствовала за Старосмыслова, подготовив случай, по поводу которого
всей нашей компании самым естественным образом предстояло осуществить идею
о подпитии. На другой день — это было 17 (5) сентября, память Захарии и Елисаветы — едва я проснулся, как ко мне ввалился Захар Иваныч и торжественно произнес...
Я не буду говорить здесь
о благодеяниям, которые она щедрою рукою изливает на нас: мы
все, здесь присутствующие, слишком явственно испытываем на себе выражение этих благодеяний.
О первом распространяться не буду, ибо оно достаточно известно
всем здесь присутствующим; что же касается до второго, то дар сей практически может быть формулирован так: люби кататься, люби и саночки возить.
А бывают и такие, что прежде
всего норовят отыскать, не написано ли где:"Извлечение из высочайшего манифеста
о кредитных билетах", и как только отыщет, так сейчас:"эти страницы я уж у себя на дому прочту-с…"
Дело в том, что он успел сколотить изрядный капиталец и, подобно
всем французам, легкомысленно увлекся идеей
о независимой жизни.
Вспомним
о румяной кулебяке с угрем,
о сдобном пироге-курнике, об этом единственном в своем роде поросенке с кашей, с которым может соперничать только гусь с капустой, — и не будем удивляться, что под воспитательным действием этой снеди умолкают
все вопросы внутренней политики.
— Однажды военный советник (был в древности такой чин) Сдаточный нас
всех перепугал, — рассказывал Капотт. — Совсем неожиданно написал проект"
о необходимости устроения фаланстеров из солдат, с припущением в оных, для приплода, женского пола по пристойности", и, никому не сказав ни слова, подал его по команде. К счастию, дело разрешилось тем, что проект на другой день был возвращен с надписью:"дурак!"
Чтобы выйти из этого однообразия, необходимо прежде
всего понять, что тут главным действующим лицом является «вера» и что представление
о «вере» объемлет собой не только
всего человека, но
весь мир,
всю область знания.
Дома, в своих захолустьях, они с утра до вечера суетятся и хлопочут: покупают новые умывальники для больниц, чинят паромы, откладывают до будущей сессии вопрос
о мелком поземельном кредите,
о прекращении эпизоотии, об оздоровлении крестьянских жилищ и проч., и так как
все это им удается, то они чувствуют себя совершенно довольными.
Представление
о рукомойниках и паромах он, по-видимому, совсем уж утратил и
весь погрузился в дела внутренней политики.
Все,
о чем в течение праздного скитания по заграничным палестинам томилось и тосковало сердце, —
все теперь тут, налицо.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; //
Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной //
О скуке жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: //
Всё те же ль вы? другие ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И
о былом воспоминать?
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша
вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, //
О Рождестве их навещать // Или по почте поздравлять, // Чтоб остальное время года // Не думали
о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, // Поговорим
о старине». — // «
О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче
всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: // Была ты влюблена тогда?» —
Но тише! Слышишь? Критик строгий // Повелевает сбросить нам // Элегии венок убогий // И нашей братье рифмачам // Кричит: «Да перестаньте плакать, // И
всё одно и то же квакать, // Жалеть
о прежнем,
о былом: // Довольно, пойте
о другом!» // — Ты прав, и верно нам укажешь // Трубу, личину и кинжал, // И мыслей мертвый капитал // Отвсюду воскресить прикажешь: // Не так ли, друг? — Ничуть. Куда! // «Пишите оды, господа,