Признаюсь, эти вопросы немало интересовали меня. Не раз порывался я проникнуть в Бельвиль 48 или, по малой море, в какой-нибудь debit de vins [винный погребок] на одной из городских окраин, чтоб собрать хотя некоторые типические черты, характеризующие эти противоположные течения. Но, по размышлении, вынужден был
оставить эту затею навсегда.
Углубился в историю, вспоминал про Ермака, подарившего России Сибирь, про новгородскую вольницу, отыскавшую Вятку, Соликамск, Чердынь, Пермь; про Ченслера, указавшего путь к устьям Северной Двины, воскликнул: эк вас угораздило! и до такой степени
оставил это восклицание без последствий, что даже и теперь не могу обстоятельно объяснить, каким образом и зачем оно у меня сложилось.
Неточные совпадения
Конечно, если бы он весь подох, без остатка —
это было бы для меня лично прискорбно, но ведь мое личное воззрение никому не нужно, а сверх того, я убежден, что поголовного умертвия все-таки не будет и что ваши превосходительства хоть сколько-нибудь на раззавод да
оставите.
— Я рассчитываю на вас, Подхалимов! Надо же, наконец! надо, чтоб знали! Человек жил, наполнил вселенную громом — и вдруг… нигде его нет! Вы понимаете… нигде! Утонул и даже круга на воде… пузырей по себе не
оставил! Вот это-то именно я и желал бы, чтоб вы изобразили! Пузырей не
оставил… поймите
это!
Но
этого мало: как бы мстя за свою осьмнадцатилетнюю безнаказанность, бандит
оставил по себе конкретный след, в виде организованной шайки, которая и теперь изъявляет готовность во всякое время с легким сердцем рвать на куски свое отечество 19.
Под
этим впечатлением я и
оставил Париж. Я расставался с ним неохотно, но в то же время в уме уже невольно и как-то сама собой слагалась мысль: ах,
эти индюки!
И так как в то время о ватерклозетах и в помышлении ни у кого не было, то понятно, что весь
этот упитанный капустою люд
оставлял свой след понемногу везде.
И хотя
это случалось довольно часто, но бог, по неизреченному ко мне милосердию, а может быть, и во внимание к заслугам моих родителей, никогда не
оставлял моей молитвы без исполнения.
Болит не потому, чтоб ежовые рукавицы
оставили в его уме неизгладимо благодарные воспоминания, а потому что вслед за вопросом о том, куда девались
эти рукавицы, в его уме возникает и другой вопрос: да полно, нужны ли они?
— Нет, Федор Сергеич! вы
этого не
оставляйте! вы подумайте об
этом! — повторил я.
Тоска настигла меня немедленно, как только Блохины и Старосмысловы
оставили Париж. Воротившись с проводин, я ощутил такое глубокое одиночество, такую неслыханную наготу, что чуть было сейчас же не послал в русский ресторан за бесшабашными советниками. Однако на
этот раз воздержался. Во-первых, вспомнил, что я уж больше трех недель по Парижу толкаюсь, а ничего еще порядком не видал; во-вторых, меня вдруг озарила самонадеянная мысль: а что, ежели я и независимо от бесшабашных советников сумею просуществовать?
Сравните их с
этим не помнящим родства Маратом, которого я только что
оставил, — и вы сразу почувствуете, как из области не особенно блестящей, но все-таки человеческой, переноситесь в область чистейшего истуканства.
— Простите, Павел Иванович, я виноват! — сказал тронутый Тентетников, схвативши признательно обе его руки. — Ваше доброе участие мне дорого, клянусь! Но
оставим этот разговор, не будем больше никогда об этом говорить.
— Если бы ты видела, как он был тронут, когда я ему сказал, чтобы он
оставил эти пятьсот рублей в виде подарка… но что забавнее всего — это счет, который он принес мне. Это стоит посмотреть, — прибавил он с улыбкой, подавая ей записку, написанную рукою Карла Иваныча, — прелесть!
― Я уже давно
оставил эту жизнь, ― сказал он, удивляясь перемене выражения ее лица и стараясь проникнуть его значение. ― И признаюсь, ― сказал он, улыбкой выставляя свои плотные белые зубы, ― я в эту неделю как в зеркало смотрелся, глядя на эту жизнь, и мне неприятно было.
Неточные совпадения
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что
это ты делаешь!
Оставлять так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж
это? Ведь если на
это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
В самом деле, назначение нового генерал-губернатора, и
эти полученные бумаги такого сурьезного содержания, и
эти бог знает какие слухи — все
это оставило заметные следы в их лицах, и фраки на многих сделались заметно просторней.
— Знаете ли, Петр Петрович? отдайте мне на руки
это — детей, дела;
оставьте и семью вашу, и детей: я их приберегу. Ведь обстоятельства ваши таковы, что вы в моих руках; ведь дело идет к тому, чтобы умирать с голоду. Тут уже на все нужно решаться. Знаете ли вы Ивана Потапыча?
Собакевич,
оставив без всякого внимания все
эти мелочи, пристроился к осетру, и, покамест те пили, разговаривали и ели, он в четверть часа с небольшим доехал его всего, так что когда полицеймейстер вспомнил было о нем и, сказавши: «А каково вам, господа, покажется вот
это произведенье природы?» — подошел было к нему с вилкою вместе с другими, то увидел, что от произведенья природы оставался всего один хвост; а Собакевич пришипился так, как будто и не он, и, подошедши к тарелке, которая была подальше прочих, тыкал вилкою в какую-то сушеную маленькую рыбку.
— Но что скажут они сами, если
оставлю? Ведь есть из них, которые после
этого еще больше подымут нос и будут даже говорить, что они напугали. Они первые будут не уважать…