Неточные совпадения
Почему
на берегах Вороны говорили одно, а
на берегах Прегеля другое — это я решить не берусь, но положительно утверждаю, что никогда в чембарских палестинах я не видал таких «буйных» хлебов, какие мне удалось видеть нынешним
летом между Вержболовом и Кенигсбергом, и в особенности дальше, к Эльбингу. Это было до такой степени неожиданно (мы все заранее зарядились мыслью, что у немца хоть шаром покати и что без нашего хлеба немец подохнет), что некто из ехавших рискнул даже заметить...
Вот уже двадцать
лет, как вы хвастаетесь, что идете исполинскими шагами вперед, а некоторые из вас даже и о каком-то «новом слове» поговаривают — и что же оказывается — что вы беднее, нежели когда-нибудь, что сквернословие более, нежели когда-либо, регулирует ваши отношения к правящим классам, что Колупаевы держат в плену ваши души, что никто не доверяет вашей солидности, никто не рассчитывает ни
на вашу дружбу, ни
на вашу неприязнь… ах!
У нас, в России, наверное, такой город переименовали бы в заштатный, и только
летом, в видах пресечения и предупреждения, переводили бы сюда становую квартиру, с правом,
на случай превратных толкований, выворачивать руки к лопаткам и сажать в"холодную".
— А я вам докладываю: всегда эти"увенчания"были, и всегда они будут-с. Еще когда устав о кантонистах был сочинен 24, так уж тогда покойный граф Алексей Андреич мне говорил: Удав! поздравь меня! ибо сим уставом увенчивается здание, которое я, в течение многих
лет,
на песце созидал!
Как известно, в сороковых
годах русская литература (а за нею, конечно, и молодая читающая публика) поделилась
на два лагеря: западников и славянофилов.
Я помню, это случилось
на масленой 1848
года.
Но, наглядевшись вдоволь
на уличную жизнь, непростительно было бы не заглянуть и в ту мастерскую, в которой вершатся политические и административные судьбы Франции. Я выполнил это, впрочем, уже весной 1876
года. Палаты в то время еще заседали в Версале, и
на очереди стоял вопрос об амнистии 27.
Он рассчитывал, что пойдут в ход воспоминания 1789 и 1848
годов, что
на сцену выдвинется четвертое сословие в сопровождении целой свиты"проклятых"вопросов, что борьба партий обострится и все это, вместе взятое, даст ему повод потихоньку да полегоньку разнести по кирпичу очаг европейских беспокойств.
Я охотно допускаю, что, например, в настоящую минуту, не найдется ничего предосудительного в том, что зрелых
лет мужчина интересуется рабочим вопросом…
на Западе; но ведь причина этого благополучного отношения заключается не в самой непредосудительности факта, а в том, что общее правило"как посмотреть"случайно приняло менее суровый характер.
С какими глазами предстанет тогда, по возвращении в дом свой,"зрелых
лет"человек, который, понадеявшись
на поднявшийся курс"благополучия", побывал
на сходах рабочих в цирке Фернандо 50 да, пожалуй, еще съездил с этою целью в Марсель
на рабочий конгресс?
И хотя
на другой день в газетах было объявлено, что эти завтраки не имели политического характера, но буржуа только хитро подмигивает, читая эти толкования, и, потирая руки, говорит: «Вот увидите, что через
год у нас будут рябчики! будут!» И затем, в тайне сердца своего, присовокупляет: «И, может быть, благодаря усердию республиканской дипломатии возвратятся под сень трехцветного знамени и страсбургские пироги».
Люди сороковых
годов и доселе не могут без умиления вспоминать о Жорж Занде и Викторе Гюго, который, впрочем, вступил
на стезю новых идеалов несколько позднее.
И вот теперь, спустя много-много
лет, благодаря случайному одиночеству, точно струя молодости
на меня хлынула. Дай, думаю, побегаю, как в старину бывало.
Словом сказать, Капотт до того преуспел, что когда, по истечении двадцати пяти
лет, маркиз де Сангло объявил ему, что он произведен в генералы, то, несмотря
на свое французское легкомыслие, он хлопнул себя по ляжке и прослезился.
— А как любит русских, если б вы знали! — рассказывал мне сосед по креслу, — представьте себе, прихожу я
на днях к ней. — Так и так, говорю, позвольте поблагодарить за наслаждение… В Петербурге, говорю, изволили в семьдесят четвертом
году побывать… — Так вы, говорит, русский? Скажите, говорит, русским, что они — душки! Все, все русские — душки! а немцы — фи! И еще скажите русским, что они (сосед наклонился к моему уху и шепнул что-то, чего я, признаюсь, не разобрал)… Это, говорит, меня один кирасир научил!
Это был человек средних
лет, скорее молодой, нежели старый, подвижной и худощавый, не безобразный, но с сильным выражением приказной каверзности в лице, так что я тотчас же мысленно надел ему
на голову фуражку с кокардой и форменное пальто.
В ту минуту, когда все трое, Разумихин, Раскольников и она, остановились на два слова на тротуаре, этот прохожий, обходя их, вдруг как бы вздрогнул, нечаянно
на лету поймав слова Сони: «и спросила: господин Раскольников где живет?» Он быстро, но внимательно оглядел всех троих, в особенности же Раскольникова, к которому обращалась Соня; потом посмотрел на дом и заметил его.
Неточные совпадения
В сей утомительной прогулке // Проходит час-другой, и вот // У Харитонья в переулке // Возок пред домом у ворот // Остановился. К старой тетке, // Четвертый
год больной в чахотке, // Они приехали теперь. // Им настежь отворяет дверь, // В очках, в изорванном кафтане, // С чулком в руке, седой калмык. // Встречает их в гостиной крик // Княжны, простертой
на диване. // Старушки с плачем обнялись, // И восклицанья полились.
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни
леты, // Во время ваше и мое), // Не обратились
на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, // Одним
на время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь
лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Порой дождливою намедни // Я, завернув
на скотный двор… // Тьфу! прозаические бредни, // Фламандской школы пестрый сор! // Таков ли был я, расцветая? // Скажи, фонтан Бахчисарая! // Такие ль мысли мне
на ум // Навел твой бесконечный шум, // Когда безмолвно пред тобою // Зарему я воображал // Средь пышных, опустелых зал… // Спустя три
года, вслед за мною, // Скитаясь в той же стороне, // Онегин вспомнил обо мне.
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, //
На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый
год // Мужьев военных и поход.