Неточные совпадения
Если даже ему, истомленному человеку тягла, надо «честь знать», то
что же сказать о празднолюбце, о бонапартисте, у которого ни назади, ни впереди нет ничего, кроме умственного
и нравственного декольте?
Но если бы
и действительно глотание Kraenchen, в соединении с ослиным молоком, способно было дать бессмертие, то
и такая перспектива едва ли бы соблазнила меня. Во-первых, мне кажется,
что бессмертие, посвященное непрерывному наблюдению, дабы в организме не переставаючи совершался обмен веществ, было бы отчасти дурацкое; а во-вторых, я настолько совестлив,
что не могу воздержаться, чтоб не спросить себя: ежели все мы, культурные люди, сделаемся бессмертными, то при
чем же останутся попы
и гробовщики?
«Кабы не мы, немцу протопиться бы нечем» — эта фраза пользуется у нас почти такою
же популярностью, как
и та, которая удостоверяет,
что без нашего хлеба немцу пришлось бы с голоду подохнуть.
Я очень хорошо понимаю,
что среди этих отлично возделанных полей речь идет совсем не о распределении богатств, а исключительно о накоплении их;
что эти поля, луга
и выбеленные жилища принадлежат таким
же толстосумам-буржуа, каким в городах принадлежат дома
и лавки,
и что за каждым из этих толстосумов стоят десятки кнехтов 19, в пользу которых выпадает очень ограниченная часть этого красивого довольства.
Я помню, иду я в разгар одного из таких дележей по Невскому
и думаю: непременно встречу кого-нибудь из знакомых, который хоть что-нибудь да утащил. Узнаю, как
и что, да тут
же уж кстати
и поздравлю с благополучным похищением.
И точно, едва я успел сойти с Аничкина моста, смотрю, его превосходительство Петр Петрович идет.
Вот какие результаты произвел факт, который в принципе должен был пролить мир
и благоволение в сердцах получателей. Судите по этим образчикам, насколько наивны должны быть люди, которые мечтают,
что есть какая-нибудь возможность удовлетворить человека, который урывает кусок пирога
и тут
же выдает головой
и самого себя,
и своих ублаготворителей?
Но ежели такое смешливое настроение обнаруживают даже люди, получившие посильное угобжение, то с какими
же чувствами должны относиться к дирижирующей современности те, которые не только ничего не урвали, но
и в будущем никакой надежды на угобжение не имеют? Ясно,
что они должны представлять собой сплошную массу волнуемых завистью людей.
Что же касается до провинций, то, по моему мнению, масса ропщущих
и вопиющих должна быть в них еще компактнее, хотя причины, обусловливающие недовольство, имеют здесь совершенно иной характер.
Мне скажут, может быть,
что и в провинции уже успело образоваться довольно компактное сословие «кровопивцев», которые не имеют причин причислять себя к лику недовольных; но ведь это именно те самые люди, о которых уже говорено выше
и которые, в одно
и то
же время
и пирог зубами рвут,
и глумятся над рукою, им благодеющею.
Нет, даже Колупаев с Разуваевым —
и те недовольны. Они, конечно, понимают,
что «жить ноне очень способно», но в то
же время не могут не тревожиться,
что есть тут что-то «необнакавенное», чудное,
что, идя по этой покатости, можно, того гляди,
и голову свернуть.
И оба начинают просить «констинтунциев»… Нам чтоб «констинтунциев» дали, а толоконников чтоб к нам под начал определили 26, да чтоб за печатью:
и ныне
и присно
и во веки веков.
— Но
чем же вы объясните, — встрепенулся Дыба, — отчего здесь на песке такой отличный хлеб растет, а у нас
и на черноземе — то дожжичка нет, то чересчур его много?
И молебны, кажется, служат, а все хлебушка нет?
О, русский мальчик! может быть, я скучноговорю, но лучше пусть буду я говорить скучно, нежели вести веселый разговор
и в то
же время чувствовать,
что нахожусь под следствием
и судом!
Мальчик в штанах. «Сказывал»! Но ведь
и я вам говорил,
что вы тому
же черту задаром душу отдали… кажется,
что и эта афера не особенно лестная…
Что же удивительного,
что на такие воззрения
и жизнь дает вполне соответствующий ответ.
Разумеется, это было с моей стороны только беллетристическое предположение, которое тотчас
же и рассеялось, потому
что юноша говорил на чистейшем немецком диалекте
и, очевидно, принадлежал к коренной немецкой семье, которая с нами
же и обедала.
Ту
же щемящую скуку, то
же отсутствие непоказной жизни вы встречаете
и на улицах Берлина. Я согласен,
что в Берлине никому не придет в голову,
что его"занапрасно"сведут в участок или обругают, но, по мнению моему, это придает уличной озабоченности еще более удручающий характер. Кажется,
что весь этот люд высыпал на улицу затем, чтоб купить на грош колбасы; купил,
и бежит поскорей домой, как бы знакомые не увидели
и не выпросили.
Нет, право, самое мудрое дело было бы, если б держали героев взаперти, потому
что это развязало бы простым людям руки
и в то
же время дало бы возможность стране пользоваться плодами этих рук.
И мечется на своем ложе, видя во сне,
что и завтра ему предстоит веселиться точно тем
же порядком.
Положим,
что его душа, точно так
же как
и немцева, не принадлежит ему в собственность, но он не продал ее за грош, а отдал даром.
Курзал прибодряется
и расцвечивается флагами
и фонарями самых причудливых форм
и сочетаний; лужайки около него украшаются вычурными цветниками, с изображением официальных гербов; армия лакеев стоит, притаив дыхание, готовая по первому знаку ринуться вперед; в кургаузе, около источников, появляются дородные вассерфрау 12; всякий частный дом превращается в Privat-Hotel, напоминающий невзрачную провинциальную русскую гостиницу (к счастию, лишенную клопов), с дерюгой вместо постельного белья
и с какими-то нелепыми подушками, которые расползаются при первом прикосновении головы; владельцы этих домов, зимой ютившиеся в конурах ради экономии в топливе, теперь переходят в еще более тесные конуры ради прибытка; соседние деревни, не покладывая рук, доят коров, коз, ослиц
и щупают кур; на всяком перекрестке стоят динстманы, пактрегеры 13
и прочий подневольный люд, пришедший с специальною целью за грош продать душу;
и тут
же рядом ржут лошади, ревут ослы
и без оглядки бежит жид, сам еще не сознавая зачем, но чуя,
что из каждого кармана пахнет талером или банковым билетом.
Сродного сословия людей в курортах почти нет, ибо нельзя
же считать таковыми ту незаметную горсть туземных
и иноземных негоциантов, которые торгуют (
и бог весть, одним ли тем,
что у них на полках лежит?) в бараках
и колоннадах вдоль променад, или тех антрепренеров лакейских послуг, которые тем только
и отличаются (разумеется, я не говорю о мошне) от обыкновенных лакеев
и кнехтов,
что имеют право громче произносить: pst! pst!
Вспомнила,
что у нее в саквояже лежит перстенек с бирюзой, который когда-то носил на указательном пальце ее покойный муж, вынула, немножко всплакнула (надо
же память покойного «друга» почтить!)
и… отдала.
Отдавши, уехала на другие воды, где опять встретила точь-в-точь такого
же обер-кельнера, вспомнила,
что у нее в саквояже лежит перстенек с изумрудом (тоже покойный муж на указательном пальце носил), опять всплакнула
и опять… отдала.
Это платье, по-видимому, уж совсем хорошо, но вот тут… нужно, чтоб было двеноги, а где они, «две ноги»?"За
что же, однако, меня в институте учитель прозвал tete de linotte! [ветреницей] совсем уж я не такая…"
И опять бонапартист перед глазами, но уж не тот, не прежний.
В это
же время бодрствует в своей конуре
и шпион. Он приводит в порядок собранные матерьялы, проводит их сквозь горнило своего понимания
и, чувствуя,
что от этого"понимания"воняет, сдабривает его клеветою.
И — о, чудо! — клевета оказывается правдоподобнее
и даже грамотнее, потому
что образцом для нее послужила полемика"благонамеренных"русских, газет…
Правда,
что в"своем месте"вы каждый день гуляете по одному
и тому
же саду, любуетесь одними
и теми
же полями,
и вам это не надоедает.
Что же касается до того, какие представления"в случае
чего"надлежит иметь относительно этой статуи-правды, то роль путеводителей в этом разе предоставляется перехватам, бантам, цветам
и другим архитектурным украшениям.
Что же касается до меня, то я смотрел на них
и чувствовал,
что в душе моей поднимается какая-то смута.
Думалось,
что как только перееду швейцарскую границу, так сейчас
же, со всех сторон,
и вопьются в меня превратные толкования.
Что же касается до графа Мамелфина, то он был замечателен лишь тем,
что происходил по прямой линии от боярыни Мамелфы Тимофеевны. Каким образом произошел на свет первый граф Мамелфин — предания молчали; в документах
же объяснялось просто:"по сей причине". Этот
же девиз значился
и в гербе графов Мамелфиных. Но сам по себе граф, о котором идет речь, ничего самостоятельного не представлял, а был известен только в качестве приспешника
и стремянного при графе ТвэрдоонтС.
Хотя у нас на это счет довольно простые приметы: коли кусается человек — значит, во власти находится, коли не кусается — значит, наплевать,
и хотя я доподлинно знал,
что в эту минуту графу Пустомыслову 9 даже нечем кусить; но кто
же может поручиться, совсем ли погасла эта сопка или
же в ней осталось еще настолько горючего матерьяла, чтоб
и опять, при случае, разыграть роль Везувия?
Правда,
что все эти"понеже"
и"поелику", которыми так богаты наши бюрократические предания, такими
же чиновниками изобретены
и прописаны, как
и те, которые ныне ограничиваются фельдъегерским окриком: пошел! — но не нужно забывать,
что первые изобретатели"понеже"были люди свежие, не замученные, которым в охотку было изобретать.
— В пререканиях власть почерпала не слабость, а силу-с; обыватели
же надежды мерцание в них видели. Граф Михаил Николаевич — уж на
что суров был! — но
и тот, будучи на одре смерти
и собрав сподвижников, говорил: отстаивайте пререкания, друзья! ибо в них — наш пантеон!
Что же касается до власти, то
и в этом отношении я согласен с Удавом: не слабость она почерпала в пререканиях, а силу.
А сколько он народу погубил, покуда его теория оказалась несостоятельною?
И кто
же поручится,
что он не воспрянет
и опять?
что у него уж не созрела в голове теория кукиша с маслом,
и что он, с свойственною ему ретивостью, не поспешит положить
и эту новинку на алтарь отечества при первом кличе: шествуйте, сыны!
Разумеется, нам, как литераторам, оно понятно,
что по суду
и скорпиона приятно проглотить, — особливо ежели он запущен на точном основании, — но ведь надо
же, чтоб
и публика поняла, почему судебный скорпион считается более подходящим, нежели скорпион административный.
Признаюсь откровенно: этого даже
и я, литератор, не понял. Положим,
что административные скорпионы были бессильны
и что литература находила возможность ускользать от них… Но в
чем же тут неудобство?
и для
чего, вместо мнимых скорпионов, понадобились скорпионы подлинные?..
Ежели эти мечтания осуществятся, да еще ежели денежными штрафами не слишком донимать будут (подумайте! где
же бедному литератору денег достать, да
и на
что?.. на штрафы), то будет совсем хорошо.
Я помню, эта триада так ясно сложилась в моей голове,
что, встретив в тот
же вечер под орешниками графа ТвэрдоонтС, я не выдержал
и сообщил ему мой проект.
Но замечательно,
что тот
же самый ТвэрдоонтС, как только речь касалась предметов его компетентности, говорил не только складно, но
и резонно.
— Примером-с? ну,
что бы, например? Ну, например, в настоящую минуту вы идете завтракать. Следовательно, вот так
и извольте говорить: понеже наступило время, когда я имею обыкновение завтракать, завтрак
же можно получить только в ресторане, — того ради поеду в ресторан (или в отель)
и закажу,
что мне понравится.
— В том-то
и дело,
что это не совсем так. Чтоб сделаться денежным знаком, рубль должен еще заслужить. Если он заслужил — его называют монетною единицей, если
же не заслужил — желтенькою бумажкой.
Граф прочитал мою работу
и остался ею доволен, так
что я сейчас
же приступил к сочинению второго акта. Но тут случилось происшествие, которое разом прекратило мои затеи. На другой день утром я, по обыкновению, прохаживался с графом под орешниками, как вдруг… смотрю
и глазам не верю! Прямо навстречу мне идет,
и даже не идет, а летит обнять меня… действительный Подхалимов!
Весь
же остальной «кондуит» представляет гарнир из сквернословия, зуботычин
и нагаек, настолько общеизвестный,
что даже куплета не стоило сочинять (Примеч. М. Е. Салтыкова-Щедрина.)]
А в запасе еще музеи, галереи, сады, окрестности, которые тоже необходимо осмотреть, потому
что, кроме того,
что все это в высшей степени изящно, интересно
и весело, но в то
же время
и общедоступно, то есть не обусловливается ни протекцией, ни изнурительным доставанием билетов через знакомых чиновников, их родственниц, содержанок
и проч.
И вот, как только приехали мы в Версаль, так я сейчас
же ЛабулИ под ручку —
и айда в Hotel des Reservoirs 31. [Самой собой разумеется,
что вся последующая сцена есть чистый вымысел. (Примеч. М. Е. Салтыкова-Щедрина.)]
— Совершенно два различных понятия, любезный господин де ЛабулИ. Значение слова"каторга"я сейчас имел честь объяснять вам;
что же касается до слова"припеваючи" — это то самое, об
чем вы, французы, в романсах поете: aimons, dansons et… chantons! [давайте любить, танцевать
и… петь!]
— Очень рад,
что вы пришли к таковому здравому заключению. Но слушайте,
что будет дальше. У нас, в России, если вы лично ничего не сделали, то вам говорят: живи припеваючи! у вас
же, во Франции, за то
же самое вы неожиданно, в числе прочих, попадаете на каторгу! Понимаете ли вы теперь, как глубоко различны понятия, выражаемые этими двумя словами,
и в какой степени наше отечество ушло вперед… Ах, ЛабулИ, ЛабулИ!
— А я об
чем же говорю! Я говорю: нужда заставит
и калачи есть… 33
По-видимому, ЛабулИ намеревался излиться передо мной в жалобах по поводу Шамбора, в смысле смоковницы, но шампанское уже сделало свое дело: собеседник мой окончательно размяк. Он опять взял опорожненную бутылку
и посмотрел на свет, но уже не смог сказать: пусто! а как сноп грохнулся в кресло
и моментально заснул. Увидевши это, я пошевелил мозгами,
и в уме моем столь
же моментально созрела идея: уйду-ка я за добрЮ-ума из отеля,
и ежели меня остановят, то скажу,
что по счету сполна заплатит ЛабулИ.