Неточные совпадения
И пусть засвидетельствует
этот голос, что, покуда человек не развяжется с представлением о саранче и других расхитителях народного достояния,
до тех пор никакие Kraenchen и Kesselbrunnen 5 «аридовых веков» ему не дадут.
Живя в Петербурге, я знал об
этих старцах по слухам; но
эти слухи имели такой определенный характер, что, признаюсь,
до самого Эйдткунена 8 я с величайшим беспокойством взирал на них.
Почему на берегах Вороны говорили одно, а на берегах Прегеля другое —
это я решить не берусь, но положительно утверждаю, что никогда в чембарских палестинах я не видал таких «буйных» хлебов, какие мне удалось видеть нынешним летом между Вержболовом и Кенигсбергом, и в особенности дальше, к Эльбингу.
Это было
до такой степени неожиданно (мы все заранее зарядились мыслью, что у немца хоть шаром покати и что без нашего хлеба немец подохнет), что некто из ехавших рискнул даже заметить...
Ибо
это вопрос человеческий, а здесь с давних пор повелось, что человеку о всех,
до человека относящихся вопросах, и говорить, и рассуждать, и писать свойственно.
И вдобавок фрондерство
до того разношерстное, что уловить оттенки его (а стало быть, и удовлетворить капризные требования
этих оттенков) нет никакой возможности.
— Ваши превосходительства! позвольте вам доложить! Я сам был много в
этом отношении виноват и даже готов за вину свою пострадать, хотя, конечно, не
до бесчувствия… Долгое время я думал, что любовь к отечеству выше даже любви к начальственным предписаниям; но с тех пор как прочитал брошюры г. Цитовича 33, то вполне убедился, что
это совсем не любовь к отечеству, а фанатизм, и, разумеется, поспешил исправиться от своих заблуждений.
— И по суду, и без суда —
это как будет вашим превосходительствам угодно. Но что касается
до меня, то я думаю, что без суда, просто по расписанию, лучше.
Это до такой степени меня заинтересовало, что я поманил мальчика и вступил с ним в разговор.
— Вопрос ваш
до крайности удивляет меня, господин! — скромно ответил мальчик, — зачем я буду пачкаться в грязи или садиться в лужу, когда могу иметь для моих прогулок и игр сухие и удобные места? А главное, зачем я буду поступать таким образом, зная, что
это огорчит моих добрых родителей?
В
эту мрачную эпоху головы немцев были
до того заколочены, что они сделались не способными ни на какое дело.
Мальчик в штанах. Отец мой сказывал, что он от своего дедушки слышал, будто в его время здешнее начальство ужасно скверно ругалось. И все тогдашние немцы
до того от
этого загрубели, что и между собой стали скверными словами ругаться. Но
это было уж так давно, что и старики теперь ничего подобного не запомнят.
Необходимость"ходить в струне", памятовать, что"выше лба уши не растут"и что с"суконным рылом"нельзя соваться в"калашный ряд", —
это такая жестокая необходимость, что только любовь к родине, доходящая
до ностальгии, может примириться с подобным бесчеловечием.
Эти люди настолько угорели под игом стяжания и
до того лишены дара провидения, что никакие перспективы будущего не могут волновать их.
Я сидел с краю компании, а рядом со мною помещался неизвестный юноша,
до такой степени беловолосый, что я заподозрел: непременно
это должен быть «скиталец» из Котельнического уездного училища, который каким-то чудом попал в Германию.
Это было
до того неожиданно, что я чуть не в ужасе воскликнул...
Недостатка в движении, конечно, нет (да и не может не быть движения в городе с почти миллионным населением), но
это какое-то озабоченное, почти вымученное движение, как будто всем
этим двигающимся взад и вперед людям
до смерти хочется куда-то убежать.
Увы! он самую простую думу думает, а именно: как бы ему так обожраться, чтоб штаны по целому месту лопнули (
этого результата он почему-то не мог
до сих пор добиться), или как бы ему «шельму Альфонсинку» так изуродовать, чтобы она после
этого целый месяц сесть не могла.
Наблюдать такие существования со стороны было бы, разумеется, удобнее, нежели знакомиться с ними при помощи собственных боков, но устроить
это, без ущерба для полноты самых наблюдений,
до крайности трудно.
Тут и замученный хождениями по мытарствам литератор, и ошалевший от апелляций и кассаций адвокат, и оглохший от директорского звонка чиновник, которые надеются хоть на два, на три месяца стряхнуть с себя массу замученности и одурения, в течение 9 — 10 месяцев составлявшую их обычный modus vivendi [образ жизни] (неблагодарные! они забывают, что именно
эта масса и напоминала им, от времени
до времени, что в Езопе скрывается человек!).
И, таким образом, объехавши многие курорты, добралась
до Швейцарии, но тут запас перстеньков истощился и, в соответствии с
этим, истощилось и обер-кельнерское самоотвержение.
Это же время (от десяти
до часу) — самое горячее и для бопапартистки, ибо она примеривает костюм, в котором должна явиться к обеду.
До обеда все как-нибудь отличились, отштукатурились и обрядились; после обеда — даже
этих ресурсов нет.
На что вы ни взглянете, к чему ни прикоснетесь, — на всем легла целая повесть злоключений и отрад (ведь и у обделенных могут быть отрады!), и вы не оторветесь от
этой повести, не дочитав ее
до конца, потому что каждое ее слово, каждый штрих или терзает ваше сердце, или растворяет его блаженством…
Да уж не слишком ли прямолинейно смотрел я на вещи там, на берегах Хопра? думается вам, и самое большое, что вы делаете, — и то для того, чтоб не совсем погрязнуть в тине уступок, —
это откладываете слишком щекотливые определения
до возвращения в"свое место".
Она дает тон курорту; на ней одной можно воочию убедиться,
до какого совершенства может быть доведена выкормка женщины, поставившей себе целью останавливать на своих атурах вожделеющие взоры мужчин, и в какой мере платье должно служить, так сказать, осуществлением
этой выкормки.
Что же касается
до того, какие представления"в случае чего"надлежит иметь относительно
этой статуи-правды, то роль путеводителей в
этом разе предоставляется перехватам, бантам, цветам и другим архитектурным украшениям.
Безмерно и как-то тягуче тоскует современный русский человек;
до того тоскует, что, кажется,
это одно и обусловливает его живучесть.
Когда он излагал свои мысли, — излагал беспорядочно, с употреблением неподлежащих выражений, — то никто ничего не понимал, но всякий догадывался, что если дать
этому безвыходному кадету волю, то он непременно учинит что-нибудь
до того неизгладимое, чего впоследствии ни под каким видом не отскоблить.
Что же касается
до графа Мамелфина, то он был замечателен лишь тем, что происходил по прямой линии от боярыни Мамелфы Тимофеевны. Каким образом произошел на свет первый граф Мамелфин — предания молчали; в документах же объяснялось просто:"по сей причине".
Этот же девиз значился и в гербе графов Мамелфиных. Но сам по себе граф, о котором идет речь, ничего самостоятельного не представлял, а был известен только в качестве приспешника и стремянного при графе ТвэрдоонтС.
Граф (хвастаясь).В моей служебной практике был замечательный в
этом роде случай. Когда повсюду заговорили о неизобилии и о необходимости заменить оное изобилием, — грешный человек, соблазнился и я! Думаю: надобно что-нибудь сделать и мне. Сажусь, пишу, предписываю: чтоб везде было изобилие! И что ж! от одного
этого неосторожного слова неизобилие,
до тех пор тлевшее под пеплом и даже казавшееся изобилием, — вдруг так и поползло изо всех щелей! И такой вдруг сделался голод, такой голод…
Видно, что выдумщик не только сам сознаёт мотивы своей выдумки, но желает, чтоб
эти мотивы были сознаны и теми,
до кого выдумка относится.
— Что положение пререкателей было небезопасно —
это так; что большинство их кончало служебную карьеру, рассеянное по лицу земли, — и
это верно. Но бывали, однако ж, случаи, когда и скромный голос советника губернского правления достигал
до ступеней-с…
Что же касается
до власти, то и в
этом отношении я согласен с Удавом: не слабость она почерпала в пререканиях, а силу.
Этот человек дошел наконец
до такой прострации, что даже слово «пошел!» не мог порядком выговорить, а как-то с присвистом, и быстро выкрикивал: «п-шёл!» Именно так должен был выкрикивать, мчась на перекладной, фельдъегерь, когда встречным вихром парусило на нем полы бараньего полушубка и волны снежной пыли залепляли нетрезвые уста.
—
До сих пор, — сказал он, — я не думал об
этом; но теперь… понимаю! Знаете ли вы, Подхалимов, что в
этой басне рассказана вся моя жизнь?
Он протянул мне руку и затем вдруг дрогнул всем телом и… обнял меня!
Это было
до того несогласно с обычаями Интерлакена, что Юнгфрау мгновенно закутала свою вершину в облако, а сидевшая поблизости англичанка вскрикнула: shocking! [неприлично!] — и убежала.
— А вы попробуйте-ка к
этому делу"понеже"приспособить — ан выйдет вот что:"Понеже за желтенькую бумажку, рублем именуемую, дают только полтинник — того ради и дабы не вводить обывателей понапрасну в заблуждение, Приказали:низшим местам и лицам предписать (и предписано), а к равным отнестись (и отнесено-с), дабы впредь,
до особого распоряжения, оные желтенькие бумажки рублями не именовать, но почитать яко сущие полтинники".
До тех пор
это"свое"пряталось за целою сетью всевозможных формальностей, которые преднамеренно были комбинированы с таким расчетом, чтоб спрятать заправскую действительность.
И какую еще большую массу уверенности нужно иметь в том, что
этот товар не залежится, а дойдет
до потребителя!
На каждом шагу встречается масса вещей, потребности в которых вы
до тех пор не подозревали, но которые вы непременно купите, потому что
эти вещи так весело смотрят, что даже впоследствии, где-нибудь в Крапивне, будут пробуждать в вас веселость и помогут нести урядницкое иго.
Нигде вы не услышите таких веселых, так сказать, натуральных звуков, как те, которые с утра
до вечера раздаются по улицам Парижа. Les cris de Paris [Голоса Парижа] —
это целая поэма, слагающая хвалу неистощимой производительности
этой благословенной страны, поэма, на каждый предмет, на каждую подробность
этой производительности отвечающая особым характерным звуком.
Даже полициант, с утра
до вечера выслушивающий
эти крики, нимало не волнуется ими и не видит в них оскорбления свойственного полицейским чинам чувства изящного.
Как малый не промах, я сейчас же рассчитал, как
это будет отлично, если я поговорю с Лабуло по душе. Уж и теперь в нем заблуждений только чуть-чуть осталось, а ежели хорошенько пугнуть его, призвав на помощь sagesse des nations, так и совсем, пожалуй, на путь истинный удастся обратить. Сначала его, а потом и
до Гамбетты доберемся 30 — эка важность! А Мак-Магон и без того готов…
— Совершенно два различных понятия, любезный господин де ЛабулИ. Значение слова"каторга"я сейчас имел честь объяснять вам; что же касается
до слова"припеваючи" —
это то самое, об чем вы, французы, в романсах поете: aimons, dansons et… chantons! [давайте любить, танцевать и… петь!]
А что касается
до гвалта и криков, которые зачастую развлекают внимание посетителей палаты, то ведь
это одна форма: пошумят, поругаются в честь знамени — а потом и опять как с гуся вода.
Я возвратился из Версаля в Париж с тем же поездом, который уносил и депутатов. И опять все французы жужжали, что, в сущности, Клемансо прав, но что же делать, если уши выше лба не растут. И всем было весело,
до такой степени весело, что многие даже осмелились и начали вслух утверждать, что Мак-Магон совсем не так прост, как
это может казаться с первого взгляда.
И действительно, французы даже друг другу боялись сообщить об
этих слухах, которые
до такой степени представлялись осуществимыми, что, казалось, одного громко произнесенного слова достаточно было, чтобы произвести взрыв.
На Тверской, например, существовало множество крохотных калачных, из которых с утра
до ночи валил хлебный пар; множество полпивных ("полпиво" — кто нынче помнит об
этом прекрасном, легком напитке?), из которых сидельцы с чистым сердцем выплескивали на тротуар всякого рода остатки.
Нет, тысячу раз был прав граф ТвэрдоонтС (см. предыдущую главу), утверждая, что покуда он не ворошил вопроса о неизобилии,
до тех пор, хотя и не было прямого изобилия, но было"приспособление"к изобилию. А как только он тронул
этот вопрос, так тотчас же отовсюду и наползло неизобилие. Точно то же самое повторяется и в деле телесных озлоблений. Только чуть-чуть поворошите
эту материю, а потом уж и не расстанетесь с ней.
Что же касается
до бонапартистов, то, со смертью Лулу 42, в среде
этих людей началась такая суматоха, которая несомненно кончится тем, что шайка
эта, утратив последние признаки политической партии, просто-напросто увеличит собою ряды обыкновенных хищников, наказуемых общими судами.