Неточные совпадения
Десятки лет проходили в этом однообразии, и никто не
замечал, что это однообразие, никто не жаловался ни
на пресыщение, ни
на головную боль! В баню, конечно, ходили и прежде, но не для вытрезвления, а для того, чтобы испытать, какой вкус имеет вино, когда его пьет человек совершенно нагой и окруженный целым облаком горячего пара.
Затем, четвертый оттеняющий жизнь элемент — моцион… Но права
на моцион, по-видимому, еще мы не утратили, а потому я и оставляю этот вопрос без рассмотрения. Не могу, однако ж, не
заметить, что и этим правом мы пользуемся до крайности умеренно, потому что, собственно говоря, и ходить нам некуда и незачем, просто же идти куда глаза глядят — все еще как-то совестно.
— Messieurs, — говорил он, — по желанию некоторых уважаемых лиц, я решаюсь передать
на ваш суд отрывок из предпринятого мною обширного труда «об уничтожении». Отрывок этот носит название «Как мы относимся к прогрессу?», и я
помещу его в передовом нумере одной газеты, которая имеет
на днях появиться в свет…
Мы
смело можем ответить
на эти вопросы: ни того, ни другого предположить нельзя.
Появление сих последних
на арене нашей литературы есть признак утешительный и,
смеем думать, даже здоровый.
К величайшему удивлению, мы стали
замечать, что Никодим ведет газету
на славу, что"столбцы ее оживлены", что в ней появилась целая стая совершенно новых сотрудников, которые неустанно ведут между собой живую и даже ожесточенную полемику по поводу содержания московских бульваров, по поводу ненужности посыпания песком тротуаров в летнее время и т. д.
У каждого из этих апостолов самоедства сидит в голове маковое зернышко, которое он хочет во что бы то ни стало
поместить; каждый из них имеет за душой материала настолько, чтобы изобразить:
на последнем я листочке напишу четыре строчки! — зато уж и набрызжет же он в этих четырех строчках!
Положим, что здесь идет речь не о том, чтобы навсегда отстать от привычки платить (только бесшабашные наши свистуны могут остановиться
на подобной дикой мысли), но и за всем тем, положа руку
на сердце, мы
смеем утверждать: отдалите, по мере возможности, сроки платежа податей — и вы увидите, как расцветут сердца земледельцев!
На другой день мы все, кроме Марка Волохова, собрались в Казанский собор. Причем я не без удивления
заметил, что Левассер очень отчетливо положил три земных поклона и приложился к иконе.
На что Прокоп, который с некоторого времени получил настоящую манию приглашать иноверцев к познанию света истинной веры, поспешил
заметить...
Встает Фарр и опять делает скандал. Он утверждает, что
заметил на континенте особенный вид проступков, заключающийся в вскрытии чужих писем."Не далее как неделю тому назад, будучи в Париже, — присовокупляет он, — я получил письмо от жены, видимо подпечатанное". Поэтому он требует прибавки еще новой графы.
— Et remarquez bien que monsieur n'a employe que deux nuits pour commencer et achever ce beau travail, [И
заметьте, что господин затратил
на этот прекрасный труд только две ночи.] — отозвался Кеттле, который перед тем пошептался с Прокопом.
Старичок Кеттле некоторое время стоял, задумчиво опершись
на трость. Наконец он взволнованным голосом
заметив, что и душе Петра была не чужда статистика.
Осмотр сфинксов прошел довольно холодно, быть может, потому, что предстоявшее заседание слишком живо затрогивало личные интересы конгрессистов. В этом заседании предстояло окончательно решить вопрос об учреждении постоянной комиссии, то есть определить, какие откроются по этому случаю новые места и
на кого падет жребий
заместить их. Но естественно, что коль скоро выступают
на сцену подобные жгучие вопросы, то прений по поводу их следует ожидать оживленных и даже бурных.
— Mais il me semble, messieurs, que nous ne sommes pas en riombre! [Но мне кажется, господа, что мы не в полном составе!] —
заметил Левассер, указывая
на простертые по диванам тела наших соконгрессистов.
Статьи эти я полагал
поместить в"Вестнике Пенкоснимательства", снабдив их некоторыми намеками
на текущую современность.
На стульях развешаны мои дворянские мундиры, старые сюртуки, фраки, панталоны, совершенно так, как во время просушки летом
на солнце от
моли;
на столе стоят банки с вареньем и соленьем, бутылки с наливкой и бутыль листовки, которую я охотнее других водок пивал при жизни.
— Нет, у нас площадь слава те господи! Храни ее царица небесная! С тех пор как Губошлепов университет этот у нас завел, каждый божий день студентов с метлами наряжаем.
Метут да пометывают
на гулянках! Одно только: монумента
на площади нет! А уж как гражданам это желательно! как желательно! Просто, то есть, брюхом хочется, чтоб
на нашей площади конный статуй стоял!
Я мог бы, конечно, не хуже любого из современных беллетристов, лавреатов и нелавреатов, указать
на темные (я должен был бы сказать"слабые", но
смело пишу: темные) стороны, которые встречаются в этой немноголюдной и, во"всяком случае, не пользующейся материальною силой корпорации.
Изъян четвертый: чувствуя себя уязвленными, они уже не могут спокойно смотреть
на проходящие перед их глазами новые явления и нередко руководствуются в отношении к последним не совсем хорошим чувством
мести.
Варвара сидела на борту, заинтересованно разглядывая казака, рулевой добродушно улыбался, вертя колесом; он уже поставил баркас носом
на мель и заботился, чтоб течение не сорвало его; в машине ругались два голоса, стучали молотки, шипел и фыркал пар. На взморье, гладко отшлифованном солнцем и тишиною, точно нарисованные, стояли баржи, сновали, как жуки, мелкие суда, мухами по стеклу ползали лодки.
Неточные совпадения
С семьей Панфила Харликова // Приехал и мосье Трике, // Остряк, недавно из Тамбова, // В очках и в рыжем парике. // Как истинный француз, в кармане // Трике привез куплет Татьяне //
На голос, знаемый детьми: // Réveillez-vous, belle endormie. // Меж ветхих песен альманаха // Был напечатан сей куплет; // Трике, догадливый поэт, // Его
на свет явил из праха, // И
смело вместо belle Nina // Поставил belle Tatiana.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много
на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не
смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Янтарь
на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза
на столе, // И, чувств изнеженных отрада, // Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (
замечу мимоходом) // Не мог понять, как важный Грим //
Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и прав // В сем случае совсем неправ.
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый
мечет фараон. // То видит он:
на талом снеге, // Как будто спящий
на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Архивны юноши толпою //
На Таню чопорно глядят // И про нее между собою // Неблагосклонно говорят. // Один какой-то шут печальный // Ее находит идеальной // И, прислонившись у дверей, // Элегию готовит ей. // У скучной тетки Таню встретя, // К ней как-то Вяземский подсел // И душу ей занять успел. // И, близ него ее
заметя, // Об ней, поправя свой парик, // Осведомляется старик.