Неточные совпадения
— Помню, господин Желваков! будем, будем, господин Желваков! Кшецынский! и
ты, братец, можешь с нами! Смотри же, не ударь лицом в грязь:
я люблю, чтоб у
меня веселились… Ну, что новенького в городе? Как поживают пожарные лошадки?
— Да
ты попробуй прежде, есть ли сахар, — сказал его высокородие, — а то намеднись, в Окове, стряпчий у
меня целых два стакана без сахару выпил… после уж Кшецынский
мне это рассказал… Такой, право, чудак!.. А благонравный!
Я, знаешь, не
люблю этих вот, что звезды-то с неба хватают; у
меня главное, чтоб был человек благонравен и предан… Да
ты, братец, не торопись, однако ж, а не то ведь язык обожжешь!
— То есть, кроме этой головы… Эта, братец, голова,
я тебе скажу… голова эта весь сегодняшний день
мне испортила…
я, братец, Тит;
я, братец,
люблю, чтоб у
меня тово…
— Да
ты тут и музыку завел! — замечает его высокородие, — это похвально, господин Желваков! это
ты хорошо делаешь, что соединяешь общество!
Я это
люблю… чтоб у
меня веселились…
И держал ей медведь такую речь:"
Ты на что, божья раба, испужалася!
мне не надобно тело твое худое, постом истощенное, трудом изможденное!
я люблю ести телеса грешные, вынеженные, что к церкви божьей не хаживали, середы-пятницы не имывали, великого говенья не гавливали. постом не постилися, трудом не трудилися! А
тебе принес
я, странница, медвяный сот, твою нужу великую видючи, о слезах твоих сокрушаючись!"
— Отчего
ты не
любишь Оську? — спросил
я.
Уж куда как они все не
любят, как им в чем ни есть перечить станешь:"
Ты, мол, скотина, так
ты и слушай, покелева
я там разговаривать буду".
Но
я вам сказал уже, что следственной части не
люблю, по той главной причине, что тут живой материял есть. То ли дело судейская часть! Тут имеешь дело только с бумагою; сидишь себе в кабинете, никто
тебя не смущает, никто не мешает; сидишь и действуешь согласно с здравою логикой и строгою законностью. Если силлогизм построен правильно, если все нужные посылки сделаны, — значит, и дело правильное, значит, никто в мире кассировать
меня не в силах.
— Да, брат,
я счастлив, — прервал он, вставая с дивана и начиная ходить по комнате, —
ты прав!
я счастлив,
я любим, жена у
меня добрая, хорошенькая… одним словом, не всякому дает судьба то, что она дала
мне, а за всем тем, все-таки…
я свинья, брат,
я гнусен с верхнего волоска головы до ногтей ног…
я это знаю! чего
мне еще надобно! насущный хлеб у
меня есть, водка есть, спать могу вволю… опустился
я, брат, куда как опустился!
А она, знаете, ручонки протягивает, глазенки открывает, и глазенки, знаете, томные, влажные: «Eh bien, mon farceur d'homme, as-tu beaucoup gagné ce soir?» [Ну как, шалопай
ты эдакий, много ли выиграл за этот вечер? (франц.)] — «Выиграл, жизнь
ты моя, выиграл, только
люби ты меня!
любишь, что ли?» А она, знаете, как кошечка, потянется этак в постельке: «Lioubliou», — говорит… ах! да вы поймите, как это нежно, как это воздушно lioubliou!..
— Что, — говорит, — на мученье, на тиранство, что ли,
я тебе досталась, разбойник
ты этакой, что
ты надо
мной властвовать задумал!
Я, говорит, хочу —
люблю, не хочу — не
люблю.
Пришла опять весна, пошли ручьи с гор, взглянуло и в наши леса солнышко.
Я, ваше благородие, больно это времечко
люблю; кажется, и не нарадуешься: везде капель, везде вода — везде, выходит, шум; в самом, то есть, пустом месте словно кто-нибудь
тебе соприсутствует, а не один
ты бредешь, как зимой, например.
— Да
ты не смейся, — говорю
я, — а скажи
мне толком: согласна ли
ты меня любить — вот, мол, что!
— А что, — говорит, — никак
ты меня и взаправду
любишь?
И столько
я любила смотреть, как он, бывало, идет по улице, что даже издальки завидишь, так словно в груде у
тебя похолодеет.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А
я, быть может,
я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир
меня; но
ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он
меня любил, // Он
мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди:
я твой супруг!..»
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут.
Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный наш брегет; // И кстати
я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах //
Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как
ты, божественный Омир, //
Ты, тридцати веков кумир!
Когда ж и где, в какой пустыне, // Безумец, их забудешь
ты? // Ах, ножки, ножки! где вы ныне? // Где мнете вешние цветы? // Взлелеяны в восточной неге, // На северном, печальном снеге // Вы не оставили следов: //
Любили мягких вы ковров // Роскошное прикосновенье. // Давно ль для вас
я забывал // И жажду славы и похвал, // И край отцов, и заточенье? // Исчезло счастье юных лет, // Как на лугах ваш легкий след.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что все подружки измарали // С конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто
любит более
тебя, // Пусть пишет далее
меня».
Поцелуй
меня, душа, смерть
люблю тебя!