Неточные совпадения
В устах всех Петербург представляется чем-то вроде жениха, приходящего в полуночи [1](Смотри Примечания 1 в конце книги); но ни
те, ни другие, ни третьи не искренни; это так, façon de parler, [манера говорить (франц.).] потому
что рот у нас не покрыт.
С
тех пор, однако ж, как двукратно княгиня Чебылкина съездила с дочерью в столицу, восторги немного поохладились: оказывается, «qu'on n'y est jamais chez soi», [
что там никогда не чувствуешь себя дома (франц.)]
что «мы отвыкли от этого шума»,
что «le prince Курылкин, jeune homme tout-à-fait charmant, — mais que ça reste entre nous — m'a fait tellement la cour, [Князь Курылкин, совершенно очаровательный молодой человек — но пусть это останется между нами — так ухаживал за мной (франц.).]
что просто совестно! — но все-таки какое же сравнение наш милый, наш добрый, наш тихий Крутогорск!»
Да, я люблю тебя, далекий, никем не тронутый край! Мне мил твой простор и простодушие твоих обитателей! И если перо мое нередко коснется таких струн твоего организма, которые издают неприятный и фальшивый звук,
то это не от недостатка горячего сочувствия к тебе, а потому собственно,
что эти звуки грустно и болезненно отдаются в моей душе. Много есть путей служить общему делу; но смею думать,
что обнаружение зла, лжи и порока также не бесполезно,
тем более
что предполагает полное сочувствие к добру и истине.
«…Нет, нынче не
то,
что было в прежнее время; в прежнее время народ как-то проще, любовнее был. Служил я, теперича, в земском суде заседателем, триста рублей бумажками получал, семейством угнетен был, а не хуже людей жил. Прежде знали,
что чиновнику тоже пить-есть надо, ну, и место давали так, чтоб прокормиться было
чем… А отчего? оттого,
что простота во всем была, начальственное снисхождение было — вот
что!
А я вам доложу,
что все это напрасно-с; чиновник все
тот же, только тоньше, продувнее стал…
Брали мы, правда,
что брали — кто богу не грешен, царю не виноват? да ведь и
то сказать, лучше,
что ли, денег-то не брать, да и дела не делать? как возьмешь, оно и работать как-то сподручнее, поощрительнее. А нынче, посмотрю я, всё разговором занимаются, и всё больше насчет этого бескорыстия, а дела не видно, и мужичок — не слыхать, чтоб поправлялся, а кряхтит да охает пуще прежнего.
До
тех, сударь, пор этак действуешь, покуда на голубчике,
что называется, лягушечьего пуха не останется.
Да только засвистал свою любимую „При дороженьке стояла“, а как был чувствителен и не мог эту песню без слез слышать,
то и прослезился немного. После я узнал,
что он и впрямь велел сотским тело-то на время в овраг куда-то спрятать.
И ведь не
то чтоб эти дела до начальства не доходили: доходили, сударь, и изловить его старались, да не на
того напали — такие штуки отмачивал под носом у самого начальства,
что только помираешь со смеху.
На
ту пору был начальником губернии такой зверь,
что у!!! (и в старину такие скареды прорывались).
А он, по счастью, был на
ту пору в уезде, на следствии, как раз с Иваном Петровичем. Вот и дали мы им знать,
что будут завтра у них их сиятельство, так имели бы это в предмете, потому
что вот так и так, такие-то, мол, их сиятельство речи держит. Струсил наш заседатель, сконфузился так,
что и желудком слабеть начал.
—
Что мне, брат, в твоей жизни, ты говори дело. Выручать так выручать, а не
то выпутывайся сам как знаешь.
А их сиятельство и не замечают,
что мундир-то совсем не
тот (даже мундира не переменил, так натуру-то знал): зрение, должно полагать, слабое имели.
Их сиятельство уважили; пошли они это в другую комнату; целый час он там объяснял:
что и как — никому неизвестно, только вышли их сиятельство из комнаты очень ласковы, даже приглашали Ивана Петровича к себе, в Петербург, служить, да отказался он
тем,
что скромен и столичного образования не имеет.
Получил Иван Петрович указ из суда — скучно ехать, даль ужасная! — однако вспомнил,
что мужик зажиточный, недели с три пообождал, да как случилось в
той стороне по службе быть, и к нему заодно заехал.
Уж на
что Иван Петрович, а и
тот его побаивался.
По
той единственной причине ему все его противоестественности с рук и сходили,
что человек он был золотой.
— А я, ваше благородие, с малолетствия по своей охоте суету мирскую оставил и странником нарекаюсь; отец у меня царь небесный, мать — сыра земля; скитался я в лесах дремучих со зверьми дикиими, в пустынях жил со львы лютыими; слеп был и прозрел, нем — и возглаголал. А более ничего вашему благородию объяснить не могу, по
той причине,
что сам об себе сведений никаких не имею.
Глаза у ней были голубые, да такие мягкие да ласковые,
что, кажется, зверь лютый — и
тот бы не выдержал — укротился.
Видят парни,
что дело дрянь выходит: и каменьями-то ему в окна кидали, и ворота дегтем по ночам обмазывали, и собак цепных отравливали — неймет ничего! Раскаялись. Пришли с повинной, принесли по три беленьких, да не на
того напали.
Молчит Фейер, только усами, как таракан, шевелит, словно обнюхивает,
чем пахнет. Вот и приходит как-то купчик в гостиный двор в лавку, а в зубах у него цигарка. Вошел он в лавку, а городничий в другую рядом: следил уж он за ним шибко, ну, и свидетели на всякий случай тут же. Перебирает молодец товары, и всё швыряет, всё не по нем, скверно да непотребно, да и все тут; и рисунок не
тот, и доброта скверная, да уж и
что это за город такой,
что, чай, и ситцу порядочного найтить нельзя.
— Ты, — говорит, — молодец, не буянь, да цигарку-то кинь, не
то,
чего доброго, городничий увидит.
— Не угодно ли, — говорит, — вам повторить
то,
что вы сейчас сказали?
Да и мало ли еще случаев было! Даже покойниками, доложу вам, не брезговал! Пронюхал он раз,
что умерла у нас старуха раскольница и
что сестра ее сбирается похоронить покойницу тут же у себя, под домом.
Что ж он? ни гугу, сударь; дал всю эту церемонию исполнить да на другой день к ней с обыском. Ну, конечно, откупилась, да штука-то в
том,
что каждый раз, как ему деньги занадобятся, каждый раз он к ней с обыском...
Приходит он к городничему и рассказывает,
что вот так и так, „желает, дескать, борода в землю в мундире лечь, по закону же не имеет на
то ни малейшего права; так не угодно ли вам будет, Густав Карлыч, принять это обстоятельство к соображению?“
Провинностей за ним особенных не водилось, кроме
того,
что за стол он садился всякий день сам-двадцат, по случаю непомерного количества дочек, племянниц и других сирот-родственниц.
Я всегда удивлялся, сколько красноречия нередко заключает в себе один палец истинного администратора. Городничие и исправники изведали на практике всю глубину этой тайны;
что же касается до меня,
то до
тех пор, покуда я не сделался литератором, я ни о
чем не думал с таким наслаждением, как о возможности сделаться, посредством какого-нибудь чародейства, указательным пальцем губернатора или хоть его правителя канцелярии.
— Стою я это, и вижу вдруг,
что будто передо мною каторга, и ведут будто меня, сударь, сечь, и кнут будто
тот самый, которым я стегал этих лошадей — чтоб им пусто было!
На этом самом месте и разбудил меня Алексеев, а
то бы, может, и бог знает
что со мной было!
Дело в
том,
что в этот самый день случилось Дмитрию Борисычу быть именинником, и он вознамерился сотворить для дорогого гостя бал на славу.
Между
тем в доме купчихи Облепихиной происходила сцена довольно мрачного свойства. Его высокородие изволил проснуться и чувствовал себя мучительно. На обеде у головы подали такое какое-то странное кушанье,
что его высокородие ощущал нестерпимую изжогу, от которой долгое время отплевывался без всякого успеха.
— И
что это за барин такой! — говаривал он обыкновенно в таких случаях об Алексее Дмитриче, — просто шавку паршивую с улицы поднял и
ту за стол посадил!
Но на этот счет Алексей Дмитрич оставался непреклонным. Кшецынский продолжал обедать за столом его высокородия, и — мало
того! — каждый раз, вставая из-за стола, проходил мимо своего врага с улыбкою, столь неприметною,
что понимать и оценить всю ее ядовитость мог только Федор. Но возвратимся к рассказу.
— Да ты попробуй прежде, есть ли сахар, — сказал его высокородие, — а
то намеднись, в Окове, стряпчий у меня целых два стакана без сахару выпил… после уж Кшецынский мне это рассказал… Такой, право, чудак!.. А благонравный! Я, знаешь, не люблю этих вот,
что звезды-то с неба хватают; у меня главное, чтоб был человек благонравен и предан… Да ты, братец, не торопись, однако ж, а не
то ведь язык обожжешь!
Между
тем для Дмитрия Борисыча питие чая составляло действительную пытку. Во-первых, он пил его стоя; во-вторых, чай действительно оказывался самый горячий, а продлить эту операцию значило бы сневежничать перед его высокородием, потому
что если их высокородие и припускают, так сказать, к своей высокой особе,
то это еще не значит, чтоб позволительно было утомлять их зрение исполнением обязанностей, до дел службы не относящихся.
Живоглотом он прозван по
той причине,
что, будучи еще в детстве и обуреваемый голодом, которого требованиям не всегда мог удовлетворить его родитель, находившийся при земском суде сторожем, нередко блуждал по берегу реки и вылавливал в ней мелкую рыбешку, которую и проглатывал живьем, твердо надеясь на помощь божию и на чрезвычайную крепость своего желудка, в котором, по собственному его сознанию, камни жерновые всякий злак в один момент перемалывали.
Замечательнейшею странностью в его липе было
то,
что ноздри его представлялись бесстрашному зрителю как бы вывороченными наизнанку, вследствие
чего местные чиновники, кроме прозвища Живоглот, называли его еще Пугачевым и «рваными ноздрями».
— Благополучно, ваше высокородие, — ревет Живоглот, раз навсегда закаявшись докладывать его высокородию о
чем бы
то ни было неблагополучном.
Живоглот потупился. В эту минуту он готов был отрезать себе язык за
то,
что он сболтнул сдуру этакую скверную штуку.
Не за
то ли,
что любил правду выше всего!
Не за
то ли,
что, можно сказать, ненавидел ложь и истину царям с улыбкой говорил! [9] Защиты!
Ябедником и кляузником за
то единственно,
что я принял на себя защиту невинности!
Между
тем дом Желвакова давно уже горит в многочисленных огнях, и у ворот поставлены даже плошки,
что привлекает большую толпу народа, который, несмотря ни на дождь, ни на грязь, охотно собирается поглазеть, как веселятся уездные аристократы.
Между
тем танцы в зале происходят обыкновенным порядком. Протоколист дворянской опеки превосходит самого себя: он танцует и прямо и поперек, потому
что дам вдвое более, нежели кавалеров, и всякой хочется танцевать. Следовательно, кавалеры обязаны одну и
ту же фигуру кадрили попеременно отплясывать с двумя разными дамами.
Происходит смятение. Городничиха поспешает сообщить своему мужу,
что приказные бунтуются, требуют водки, а водки, дескать, дать невозможно, потому
что пот еще намеднись, у исправника, столоначальник Подгоняйчиков до
того натенькался,
что даже вообразил,
что домой спать пришел, и стал при всех раздеваться.
— Господи! Иван Перфильич! и ты-то! голубчик! ну, ты умница! Прохладись же ты хоть раз, как следует образованному человеку! Ну, жарко тебе — выпей воды, иль выдь,
что ли, на улицу… а
то водки! Я ведь не стою за нее, Иван Перфильич! Мне
что водка! Христос с ней! Я вам всем завтра утром по два стаканчика поднесу… ей-богу! да хоть теперь-то ты воздержись… а! ну, была не была! Эй, музыканты!
— Но вот
что в особенности меня поразило, — продолжает его высокородие, — это
то,
что эту голову нигде не могут найти! даже Маремьянкин! Vous savez, c'est un coquin pour ces choses-là! [Вы знаете, он ведь мастак в этих делах! (франц.)]
Мы рассуждаем в этом случае так: губерния Крутогорская хоть куда; мы тоже люди хорошие и, к
тому же, приладились к губернии так,
что она нам словно жена; и климат, и все,
то есть и
то и другое, так хорошо и прекрасно, и так все это славно,
что вчуже даже мило смотреть на нас, а нам-то, пожалуй, и умирать не надо!
Но страсти, должно полагать, не унимались, потому
что когда дело доходило до «я пла-а-чу, я стрра-а-жду!»,
то в голосе его происходила какая-то удивительнейшая штука: словно и ветер воет, и в
то же время сапоги скрипят до истомы.
Этой штуки мне никогда впоследствии не приходилось испытывать; но помню,
что в
то время она навела на меня уныние.