Неточные совпадения
И в самом деле, из этого города даже дороги дальше никуда нет, как будто здесь
конец миру. Куда ни взглянете вы окрест — лес, луга да степь; степь, лес и луга; где-где вьется прихотливым извивом проселок, и бойко проскачет по нем телега, запряженная маленькою резвою лошадкой, и опять
все затихнет,
все потонет в общем однообразии…
В устах
всех Петербург представляется чем-то вроде жениха, приходящего в полуночи [1](Смотри Примечания 1 в
конце книги); но ни те, ни другие, ни третьи не искренни; это так, façon de parler, [манера говорить (франц.).] потому что рот у нас не покрыт.
Сведет негоциант к
концу года счеты —
все убыток да убыток, а он ли, кажется, не трудился, на пристани с лихими людьми ночи напролет не пропивывал, да последней копейки в картеж не проигрывал,
все в надежде увеличить родительское наследие!
mais vous concevez, mon cher, делай же он это так, чтоб читателю приятно было; ну, представь взяточника, и изобрази там… да в конце-то, в конце-то приготовь ему возмездие, чтобы знал читатель, как это не хорошо быть взяточником… а то так на распутии и бросит — ведь этак и понять, пожалуй, нельзя, потому что, если возмездия нет, стало быть, и факта самого нет, и
все это одна клевета…
— Прекрасно! превосходно! с каким чувством! — слышится со
всех сторон во время игры, а под
конец пиесы зала наполняется громом аплодисманов.
Но танцам, как и
всему в мире, есть
конец. Наступает страшная для Марьи Ивановны минута ужина, и я вижу, как она суетится около Василия Николаича, стараясь заранее заслужить его снисходительность.
— Пошла, пошла прочь! — кричит Хрептюгин, чувствуя вдруг новый прилив гнева в груди, — ишь дармоедки какие со
всех концов земли собрались!
Да уж хоть бы этот поскорее женился —
все бы один
конец, а теперь сиди вот дома, слушай
все эти безобразия, да еще себя наблюдай.
Теперь же, сударь,
все это, видно, к
концу приходит.
Ижбурдин. А кто его знает! мы об таком деле разве думали? Мы вот видим только, что наше дело к
концу приходит, а как оно там напредки выдет —
все это в руце божией… Наше теперича дело об том только думать, как бы самим-то нам в мире прожить, беспечальну пробыть. (Встает.) Одначе, мы с вашим благородием тутотка забавляемся, а нас, чай, и бабы давно поди ждут… Прощенья просим.
— Да точно так-с. Теперь
конец месяца, а сами вы изволите помнить, что его высокородие еще в прошлом месяце пытал меня бранить за то, что у меня много бумаг к отчетности остается, да посулил еще из службы за это выгнать. Ну, а если мы эту бумагу начнем разрешать, так разрешим ее не раньше следующего месяца, а дополнительных-то сведений потребуешь, так хоть и не разрешена она досконально, а
все как будто исполнена: его высокородие и останутся довольны.
А
все как-то сразу замечаешь, что тут истинного мало, что
все это: и жертва и приношения — один хазовый
конец.
И если над
всем этим представить себе палящий весенний полдень, какой иногда бывает на нашем далеком севере в
конце апреля, — вот картина, которая всегда производила и будет производить на мою душу могучее, всесильное впечатление.
— Эх, братец ты мой, да ты пойми, любезный, — говорит один голос, — ведь она, старуха-то,
всему нашему делу голова; ну, он к ней, стало быть, и преставился, становой-ет…"Коли вы, говорит, матушка Уалентина, захочете, так и делу этому
конец будет, какой вам желательно".
Привередлива она тоже была, покойница, особливо под
конец жития: платок это или четки там подле, кажется, лежат, а она сама ни в свете руки за ними не подымет,
все Маврушка подай; натерпелась-таки я с ней.
И прожила она, сударь, таким родом лет за сотню, и хоша под
конец жизни очень уж стара была, даже ноги едва волочила, а строгость свою
всю соблюдала, так что я и в сорок-то лет ее, словно маленькая, страшилась.
— Вот как этакое-то дело со мной сделалось, и стали мы приступать к Манефе Ивановне, чтоб перед родителем открыться."А что, говорит, разве уж к
концу дело пришло?"И заместо того чтоб перед родителем меня заступить и осторожненько ему рассказать, что вот господин хороший и поправить свой грех желает, она
все, сударь, против стыда и совести сделала.
И за
всем тем ухитрился-таки я жениться. Видно, уж это в судьбах так записано, что человеку из мученья в мученье произойти нужно, чтобы каким ни на есть
концом решиться. Как посужу я теперь, и причины-то никакой жениться не было, потому что нравиться она мне не нравилась, а так, баловство одно.
Неточные совпадения
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну с Ольгою; проворно // Онегин с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой //
Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.
Конечно, вы не раз видали // Уездной барышни альбом, // Что
все подружки измарали // С
конца, с начала и кругом. // Сюда, назло правописанью, // Стихи без меры, по преданью, // В знак дружбы верной внесены, // Уменьшены, продолжены. // На первом листике встречаешь // Qu’écrirez-vous sur ces tablettes; // И подпись: t. á. v. Annette; // А на последнем прочитаешь: // «Кто любит более тебя, // Пусть пишет далее меня».
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и
конца не было, — зачем вы исчисляете
все их качества, ведь в них толку теперь нет никакого, ведь это
всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и
всю родню его, и перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в это время на другом
конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.
— Нет, барин, нигде не видно! — После чего Селифан, помахивая кнутом, затянул песню не песню, но что-то такое длинное, чему и
конца не было. Туда
все вошло:
все ободрительные и побудительные крики, которыми потчевают лошадей по
всей России от одного
конца до другого; прилагательные
всех родов без дальнейшего разбора, как что первое попалось на язык. Таким образом дошло до того, что он начал называть их наконец секретарями.