Неточные совпадения
Вон мелькнули в окнах четыре фигуры за четвероугольным столом, предающиеся деловому отдохновению за карточным столом; вот из
другого окна столбом валит дым, обличающий собравшуюся в доме веселую компанию приказных, а
быть может, и сановников; вот послышался вам из соседнего дома смех, звонкий смех, от которого вдруг упало в груди ваше юное сердце, и тут же, с ним рядом, произносится острота, очень хорошая острота, которую вы уж много раз слышали, но которая, в этот вечер, кажется вам особенно привлекательною, и вы не сердитесь, а как-то добродушно и ласково улыбаетесь ей.
Да и времена
были тогда
другие: нынче об таких случаях и дел заводить не велено, а в те поры всякое мертвое тело
есть мертвое тело.
Приедет, бывало, в расправу и разложит все эти аппараты: токарный станок,
пилы разные, подпилки, сверла, наковальни, ножи такие страшнейшие, что хоть быка ими резать; как соберет на
другой день баб с ребятами — и пошла вся эта фабрика в действие: ножи точат, станок гремит, ребята ревут, бабы стонут, хоть святых вон понеси.
Мещанинишку выгнали, да на
другой день не смотря и забрили в присутствии. А имперьяльчики-то с полу подняли! Уж что смеху у нас
было!
Ну, конечно-с, тут разговаривать нечего: хочь и ругнул его тесть, может и чести коснулся, а деньги все-таки отдал. На
другой же день Иван Петрович, как ни в чем не бывало. И долго от нас таился, да уж после, за пуншиком, всю историю рассказал, как она
была.
Сторговались они, а на
другой день и приезжают их сиятельство ранехонько. Ну и мы, то
есть весь земский суд, натурально тут, все в мундирах; одного заседателя нет, которого нужно.
«А вот городничий у нас
был — этот
другого сорта
был мужчина, и подлинно гусь лапчатый назваться может.
Мечется Фейер как угорелый, мечется и день и
другой —
есть рыба, да все не такая, как надо: то с рыла вся в именинника вышла, скажут: личность; то молок мало, то пером не выходит, величественности настоящей не имеет.
Повлекут раба божия в острог, а на
другой день и идет в губернию пространное донесение, что вот так и так, „имея неусыпное попечение о благоустройстве города“ — и пошла писать. И чего не напишет! И „изуверство“, и „деятельные сношения с единомышленниками“, и „плевелы“, и „жатва“ — все тут
есть.
Прислан
был к нам Фейер из
другого города за отличие, потому что наш город торговый и на реке судоходной стоит. Перед ним
был городничий, старик, и такой слабый да добрый. Оседлали его здешние граждане. Вот приехал Фейер на городничество, и сзывает всех заводчиков (а у нас их не мало, до пятидесяти штук в городе-то).
Не по нутру это Фейеру, потому что насчет чего
другого, а насчет нравственности лев
был! — однако терпит сидит.
Да и мало ли еще случаев
было! Даже покойниками, доложу вам, не брезговал! Пронюхал он раз, что умерла у нас старуха раскольница и что сестра ее сбирается похоронить покойницу тут же у себя, под домом. Что ж он? ни гугу, сударь; дал всю эту церемонию исполнить да на
другой день к ней с обыском. Ну, конечно, откупилась, да штука-то в том, что каждый раз, как ему деньги занадобятся, каждый раз он к ней с обыском...
Мы рассуждаем в этом случае так: губерния Крутогорская хоть куда; мы тоже люди хорошие и, к тому же, приладились к губернии так, что она нам словно жена; и климат, и все, то
есть и то и
другое, так хорошо и прекрасно, и так все это славно, что вчуже даже мило смотреть на нас, а нам-то, пожалуй, и умирать не надо!
Вот и припомнил он, что
есть у него
друг и приятель Перетыкин: «Он, говорит, тебя пристроит!» Пишет он к нему письмо, к Перетычке-то: «Помнишь ли, дескать,
друг любезный, как мы с тобой напролет ночи у метресс прокучивали, как ты, как я… помоги брату!» Являюсь я в Петербург с письмом этим прямо к Перетыкину.
«Это, говорю, ваше превосходительство, мой брат, а ваш старинный
друг и приятель!» — «А, да, говорит, теперь припоминаю! увлечения молодости!..» Ну, доложу вам, я не вытерпел! «А вы, говорю, ваше превосходительство, верно и в ту пору канальей изволили
быть!..» Так и ляпнул.
На
другой день, когда я проснулся, его уже не
было; станционный писарь сообщил мне, что он уехал еще затемно и все спешил: «Мне, говорит, пора; пора, брат, и делишки свои поправить». Показывал также ему свой бумажник и говорил, что «тут, брат, на всю жизнь; с этим, дружище, широко не разгуляешься!..»
Другой смотрит в дело и видит в нем фигу, а Порфирий Петрович сейчас заприметит самую настоящую «
суть», — ну и развивает ее как следует.
Ощутил лесной зверь, что у него на лбу будто зубы прорезываются. Взял письма, прочитал — там всякие такие неудобные подробности изображаются. Глупая
была баба! Мало ей того, чтоб грех сотворить, — нет, возьмет да на
другой день все это опишет: «Помнишь ли, мол, миленький, как ты сел вот так, а я села вот этак, а потом ты взял меня за руку, а я, дескать, хотела ее отнять, ну, а ты»… и пошла, и пошла! да страницы четыре мелко-намелко испишет, и все не то чтоб дело какое-нибудь, а так, пустяки одни.
Княжна пришла в ужас, и на
другой день мадам Шилохвостова
была с позором изгнана из дома, а Подгоняйчиков, для примера прочим, переведен в оковский земский суд на вакансию простого писца.
С
другой стороны, если б не
было бедных, этих милых бедных, — не
было бы и благотворительности, некому
было бы утирать нос и глаза, et alors оù serait le charme de cette existence! [и тогда в чем
была бы прелесть этого существования! (франц.)]
— Вот-с, изволите видеть, — подхватывает торопливо Харченко, как будто опасаясь, чтобы Коловоротов или кто-нибудь
другой не посягнул на его авторскую славу, — вот изволите видеть: стоял один офицер перед зеркалом и волосы себе причесывал, и говорит денщику:"Что это, братец, волосы у меня лезут?"А тот, знаете, подумавши этак минут с пять, и отвечает:"Весною, ваше благородие, всяка скотина линяет…"А в то время весна была-с, — прибавил он, внезапно краснея.
Я подхожу к
другой группе, где
друг мой Василий Николаич показывает публике медведя, то
есть заставляет Алексея Дмитрича говорить разную чепуху. Около них собралась целая толпа народа, в которой немолчно раздается громкий и искренний смех, свидетельствующий о необыкновенном успехе представления.
— Очень жаль, потому что за ним можно
было бы послать… он сейчас придет: он такой жалкий! Ему все, что хотите, велеть можно! — И, уязвив княжну, неблагонамеренная дама отправляется далее язвить
других.
— Тяжелина, ваше благородие, небольшая. Не к браге, а за святым делом иду: как же можно, чтоб тяжело
было! Известно, иной раз будто солнышко припечет,
другой раз дождичком смочит, однако непереносного нету.
Так ведь
были же тут, сударь, и
другие, а никто, опричь ее, видения не удостоился!
Стало
быть, того поспрошаю, у
другого наведаюсь — ну, и дойду как-нибудь до настоящего.
— Пустяки все это, любезный
друг! известно, в народе от нечего делать толкуют! Ты пойми, Архип-простота, как же в народе этакому делу известным
быть! такие, братец, распоряжения от правительства выходят, а черный народ все равно что мелево: что в него ни кинут, все оно и мелет!
— Что ж, разве и пообедать нельзя? — продолжает
другой, — вольно ж тебе
было три часа дрыхнуть здесь!
— Вот, милостивый государь, каким я, по неимуществу моему, грубостям подвержена, — сказала Музовкина, нисколько не конфузясь, — конечно, по-християнски я должна оставить это втуне, но не скрою от вас, что если бы не
была я разлучена с
другом моим Федором Гаврилычем, то он, без сомнения, защитил бы меня от напрасных обид…
— Выиграла я или не выиграла, это дело стороннее-с, а должна же я
была за оскорбление моей чести вступиться, потому что
друга моего Федора Гаврилыча со мной нет, и следственно, защитить меня, сироту, некому…
То
есть вы не думайте, чтоб я сомневался в благородстве души вашей — нет! А так, знаете, я взял бы этого жидочка за пейсики, да головенкой-то бы его об косяк стук-стук… Так он, я вам ручаюсь, в
другой раз смотрел бы на вас не иначе, как со слезами признательности… Этот народ ученье любит-с!
Другое дело впоследствии, когда, знаете, оперится… ну, тогда точно что
было бы неблагодарно не уделить начальству.
Налетов. Нет, позвольте, Самуил Исакович, уж если так говорить, так свидетельств
было два: по одному точно что «оказалось», а по
другому ровно ничего не оказалось. Так, по-моему, верить следует последнему свидетельству, во-первых, потому, что его производил человек благонамеренный, а во-вторых, потому, что и закон велит следователю действовать не в ущерб, а в пользу обвиненного… Обвинить всякого можно!
Разбитной.
Есть в ней, знаете, эта простота, эта мягкость манер, эта женственность, это je ne sais quoi enfin, [не знаю, наконец, что (франц.)] которое может принадлежать только аристократической женщине… (Воодушевляясь.) Ну, посмотрите на
других наших дам… ведь это просто совестно, ведь от них чуть-чуть не коровьим маслом воняет… От этого я ни в каком больше доме не бываю, кроме дома князя… Нет, как ни говорите, чистота крови — это ничем не заменимо…
Князь Чебылкин. Вот видите, любезный
друг, стало
быть, в вас строптивость
есть, а в службе первое дело дисциплина! Очень жаль, очень жаль, мой любезный, а вы мне по наружности понравились…
Разбитной. Если тебе архитектор сказал, что план твой сделан не по правилам, стало
быть, надо сделать
другой план.
Князь Чебылкин. Ну, так что ж? стало
быть, ты стоишь этого, любезный
друг.
Малявка. Ну! вот я и говорю, то
есть, хозяйке-то своей: «Смотри, мол, Матренушка, какая у нас буренушка-то гладкая стала!» Ну, и ничего опять, на том и стали, что больно уж коровушка-то хороша. Только на
другой же день забегает к нам это сотский."Ступай, говорит, Семен: барин [В некоторых губерниях крестьяне называют станового пристава барином. (Прим. Салтыкова-Щедрина.)] на стан требует". Ну, мы еще и в ту пору с хозяйкой маленько посумнились: «Пошто, мол, становому на стан меня требовать!..»
— «А что за невестой дают?» — «Пять платьев да два монто, одно летнее,
другое зимнее; из белья тоже все как следует; самовар-с; нас с женой на свой кошт год содержать
будут, ну и мне тоже пару фрашную, да пару сертушную».
Дернов. То-то вот и
есть, что наш брат хам уж от природы таков: сперва над ним глумятся, а потом, как выдет на ровную-то дорогу, ну и норовит все на
других выместить. Я, говорит, плясал, ну, пляши же теперь ты, а мы, мол, вот посидим, да поглядим, да рюмочку выкушаем, покедова ты там штуки разные выкидывать
будешь.
А Овчинину
было предписано исполнить приговор над одним там мещанином, розгами высечь-с, так он, вместо того мещанина, высек просто именно совсем
другого.
Бобров. Ничего тут нет удивительного, Марья Гавриловна. Я вам вот что скажу — это, впрочем, по секрету-с — я вот дал себе обещание, какова пора пи мера, выйти в люди-с. У меня на этот предмет и план свой
есть. Так оно и выходит, что жена в евдаком деле только лишнее бревно-с. А любить нам
друг друга никто не препятствует,
было бы на то ваше желание. (Подумавши.) А я, Машенька, хотел вам что-то сказать.
Нет-с, тут, признательно доложить,
другого сорта
есть причинность.
О, вы, которые живете
другою, широкою жизнию, вы, которых оставляют жить и которые оставляете жить
других, — завидую вам! И если когда-нибудь придется вам горько и вы усомнитесь в вашем счастии, вспомните, что
есть иной мир, мир зловоний и болотных испарений, мир сплетен и жирных кулебяк — и горе вам, если вы тотчас не поспешите подписать удовольствие вечному истцу вашей жизни — обществу!
Около обиженного мальчика хлопотала какая-то женщина, в головке и одетая попроще
других дам. По всем вероятиям, это
была мать Оськи, потому что она не столько ублажала его, сколько старалась прекратить его всхлипыванья новыми толчками. Очевидно, она хотела этим угодить хозяевам, которые отнюдь не желали, чтоб Оська обижался невинными проказами их остроумных деточек. Обидчик между тем, пользуясь безнаказанностию, прохаживался по зале, гордо посматривая на всех.
В окнах действительно сделалось как будто тусклее; елка уже упала, и десятки детей взлезали
друг на
друга, чтобы достать себе хоть что-нибудь из тех великолепных вещей, которые так долго манили собой их встревоженные воображеньица. Оська тоже полез вслед за
другими, забыв внезапно все причиненные в тот вечер обиды, но ему не суждено
было участвовать в общем разделе, потому что едва завидел его хозяйский сын, как мгновенно поверг несчастного наземь данною с размаха оплеухой.
— Одна
есть большая, а
другие — мелюзга.
Меня усаживают подле старика, хотя мне скорее желалось бы
побыть с молодушками; с
другой стороны, молодушки, по всем вероятиям, подметили мою кислую физиономию, потому что я вижу, как они смеются втихомолку.
Я выхожу в
другую комнату, но и там мне не весело.
Есть какой-то скверный червяк, который сосет мою грудь и мешает предаваться общему веселью. Я сижу с четверть часа еще и ухожу от Палагеи Ивановны.
Едем мы
другую станцию, дело
было ночью, ямщик-от наш и прикурнул маленько на козлах.